ГОРЫНЫЧЪ

краеведческий сборник

 

Н. Щербанов(Уральск)

Простой и чудесный мир Валериана Правдухина

Имя Валериана Павловича Правдухина, замечательного русского писателя, быть может, не очень хорошо известно широкому читателю. При жизни Валериана Павловича массовые – миллионные – тиражи оказались не для него. Но те, кто читал чудесные охотничьи рассказы Правдухина «Годы, тропы, ружьё», его главный роман «Яик уходит в море», согласятся с тем, что своё место в истории русской литературы он, безусловно, занял.

Вместе с тем современный читатель ещё не может воспринять творчество писателя достаточно полно. Многое не издано, а то, что увидело свет в своё время, разбросано по многочисленным журналам, альманахам и до сих пор не собрано по-настоящему под одной обложкой, не прокомментировано как целое. Правдухин не прочитан, он весь ещё впереди.
Как человек и художник Правдухин формировался в эпоху великих переломов. Жизнь его складывалась трагически. В какой-то степени события его жизни – события истории страны.
Валериан Павлович родился 2 февраля 1892 года в станице Таналыкской Орского уезда Оренбургской губернии в семье священника Павла Ивановича Правдухина. «Когда я родился, – вспоминает писатель, – отец был псаломщиком. Но вскоре он сдал экзамен на дьякона, затем на священника». Мать – Анна Нестеровна – крестьянка. Семья была многочисленной. В «Послужном списке Павла Иоаннова Правдухина», составленном 9 декабря 1908 года, перечислены 5 сыновей и одна дочь. От отца и старших братьев Валериан Павлович унаследовал любовь к родной природе, «неуёмную тоску по степным просторам». И эту слитность и нерасторжимость с миром природы он ощущал в себе всегда «как неизлечимый сладкий недуг».
По характеру службы отцу часто приходилось переезжать с места на место, и уже в детстве будущему писателю довелось жить в разных местах Оренбуржья и Приуралья. В 1897 году отца перевели в село Петровское Оренбургского уезда, а ещё через два года – в посёлок Калёновский Уральской области. Здесь Правдухины прожили четыре года. Позже вернулись в Оренбургскую губернию и поселились в селе Михайловском (на реке Самаре), но потом переехали на хутор Шубинский Орского уезда, где прожили более двадцати лет.
Учился Валериан Павлович сначала в Уральске, потом в Оренбургской духовной семинарии, откуда был исключён за участие в митинге и издание журнала «Встань, спящий». «У меня был свой мир, – вспоминал Правдухин. – По ночам, забравшись в уборную, я читал Толстого, презирал галстуки, модные тогда штрипки, не выходил на семинарские вечера, так как ненавидел танцы, до безумия любил физические игры и думал о переустройстве мира».
Пришлось перейти в Оренбургскую гимназию. По окончании её «подвергшись сокращённому испытанию … и выдержав оное хорошо, удостоен звания учителя начальных училищ, с правом преподавания в двухклассных сельских училищах», был направлен на работу в Акбулакскую школу Тургайской области.  Однако школу пришлось оставить. Радикальные убеждения даровитого учителя оказались явно несовместимыми с педагогической деятельностью. Этот период нашёл отражение в пьесе «Новый учитель, или Трудовая артель», которая стала своеобразной летописью жизни этой школы и страничками биографии самого Правдухина.
А дальше жизненный путь писателя слишком труден и извилист. Он едет в Москву, поступает на историко-филологический факультет народного университета имени Шанявского. После трёхлетней учёбы (с 1914 по 1917 годы) возвращается на Урал, поступает на работу в земство, затем на некоторое время становится актёром в профессиональном театре. Вместе с Л.Н. Сейфуллиной, ставшей его женой, ведёт борьбу с детской беспризорностью, организует детские дома, трудовые колонии, библиотеки и читальни, пишет пьесы для театра. Правдухин – один из организаторов и редакторов журнала «Сибирские огни». Обладая разносторонними и многогранными знаниями, деятельным и активным характером, Правдухин много сделал для развития культуры страны в сложные и драматические 20-30-е годы.
Жизнь писателя оборвалась в самом расцвете творческих сил. В августе 1937 года по ложному доносу Правдухин был арестован, а 28 августа 1938 года приговорён к расстрелу по обвинению в участии в контрреволюционной организации. В 1956 году дело В.П. Правдухина было пересмотрено военной коллегией и 4 августа он был реабилитирован посмертно. Однако правда о причине ареста и о кончине писателя неизвестна до сих пор. Судя по косвенным сведениям, в частности материалам допросов уральского знакомого писателя врача С.Г. Журавлёва, ему приписывалась организация восстания уральских казаков против советской власти.
Правдухину, как человеку и писателю, было присуще стремление по возможности изведать, испытать всё доступное человеку, быть ко всему сопричастным. За свою недолгую жизнь он испробовал самые разнообразные профессии: учителя, лектора, актёра, редактора, был путешественником, страстным охотником, побывавшим в самых разных уголках страны. Оренбургские степи, Урал, Сибирь, Кавказ, Алтай, Казахстан – где только не приходилось бывать писателю с ружьём и записной книжкой в руках! Эта необыкновенная страсть всё увидеть, все узнать роднит Правдухина с М.М. Пришвиным, К.Г. Паустовским.
Современников в нём привлекала особая полнота жизненных сил, обострённое чувство природы, любовь к охоте, путешествиям. «Темпераментный, не дилетантски поверхностный, а профессионально образованный, разносторонний спортсмен широкого профиля; первоклассный стрелок, охотник-турист, рыболов, шахматист, теннисист – Валериан Правдухин был здоров и телом и духом» – так вспоминает о нём писатель Е.Н. Пермитин. Он назвал Правдухина «человеком широкого профиля» и «горячей правдивой души». В своих воспоминаниях о Правдухине Пермитин нарисовал и черты внешнего облика «лучшего своего друга»: «Приземистый, широкогрудый крепыш, с большой головой, с выпуклым лбом и крупным мясистым «поповским» носом, как шутя говорил он, на первый взгляд, Валериан казался неповоротливо-медвежковатым: при среднем росте он весил свыше девяноста двух килограммов, но на охоте, на теннисном корте я не видел более подвижного человека.
В маленьких, чуть близоруких глазах его (Правдухин постоянно, и даже на охоте, носил очки) сверкало столько юношеского азарта и прирождённой беззлобной насмешливости, что смотреть на него всегда было приятно».
Многолетняя тесная дружба связывала Правдухина со многими писателями. «Мне приходилось вместе с ним охотиться, – вспоминает А.В. Перегудов. – Хорошая была у нас компания: Новиков-Прибой, Л.Н. Сейфуллина, П.Г. Низовой, Н.П. Смирнов и я».
Своей неутолимой страстью к путешествиям, неуёмной тягой «к перемене мест» Правдухин увлекал многих собратьев по перу. В 1929 году он организовал экспедицию по Уралу, в которой приняли участие А.Н. Толстой и Л.Н. Сейфуллина. Обширные эпистолярные и мемуарные материалы, сохранившиеся в архиве Правдухиных, свидетельствуют о том, что эта поездка имела ещё сугубо творческие планы. Правдухин заканчивал работу над книгой «Годы, тропы, ружьё». Последние главы её посвящены Уралу.
А.Н. Толстой много почерпнул в этой поездке для своего романа «Пётр Первый», зорко всматриваясь в быт уральских старообрядцев. Эти впечатления легли также в основу очерка Толстого «Из охотничьего дневника», в котором он с симпатией пишет о Валериане Павловиче. Рассказала о путешествии по Уралу и Сейфуллина в двух очерках: «Счастье в природе» и «В ненастный день».
Путешествие на лодках по Уралу оказалось интересным и надолго запоминающимся. Сохранилось много материалов о том, как оно организовывалось и какую роль в нём сыграл Правдухин. Он вёл устные переговоры с Толстым. «Собирается со мной Алексей Толстой, – писал он брату Николаю в Оренбург. – В это воскресенье еду к нему в Детское Село окончательно выяснять вопрос. Парень подходящий». Правдухин отчётливо представлял себе трудности поездки, в которой должны принять участие люди, обладающие различными характерами и жизненным опытом. Писателю принадлежит и текст письма-приглашения, разосланного участникам поездки. В нём любовь и восхищение красотой и изобилием древней реки: «Что делать тому, в чьей груди бьётся сердце с задором и охотничьей ярью зверей-прародителей? Что делать тому, кто не может жить без девственной природы, кто должен хоть раз в год слышать её голос? Ответ один: тот должен ехать на реку Урал! Там солнце всходит из-за пушистых взмахов ковыля, там над степью парит ещё орёл и от него, как стрела, бежит молодой сайгак. Там в степи – дрофа, стрепет, торгак, по озёрам – гуси, утки, кулики. Там – масса хищников: беркут, орёл, сокол-сапсан. В самом Урале – белуга, осётр, шип, сом, сазан, судак, жерех, щука, окунь, голавль, подуcт, лещ и чехонь. В прибрежных лесах и камышах – волк, лиса, барсук и заяц. Там – тетерев и куропатка, тёрн и ежевика. Там – первобытный народ, уральский казак, кочевник-киргиз. Там кибитка и запах кизяка…».
Многодневные наблюдения и впечатления писателя во время поездки дали ему возможность создать поэтический образ реки: «Утрами мы плыли по голубым волнам. Впрочем, далеко не бесспорно, что на Урале – голубые волны. На рассвете они розовеют от лёгкого прикосновения широких степных зорь, будто в сине-зелёном стекле их вод загорается тёплый румянец. Днем, когда с Бухарской стороны дуют ветры, они делаются сизыми и взмывают вверх прозрачно-свинцовыми гребнями. Вечерами они темнеют ласковой темью, а ночью блещут самыми разнообразными отливами, смотря по погоде. Но постоянно из их глубины просвечивает лёгкая голубизна сизовато-седого оттенка. Старый Яик не устаёт встряхивать своими древними лохмами».
Путешествие на лодках по Уралу 1929 года было самым известным, но далеко не единственным. Ему предшествовали плавания Правдухиных 1927 года от Оренбурга до казачьего посёлка Кардаиловского (150 км) и 1928 года от Кардаилова до Калёного (более 1000 км). «Полтора месяца пробыли мы в лодках на воде, – пишет Правдухин, – и едва ли кто из нас отказался бы плыть и дальше, если бы мы были свободны. Мы добрались до Калёного и прожили там десять дней. И эта поездка, пески, гуси, солнце, просторы, купанье, рыба снились мне целую зиму. И не мне одному. Месяца три не сходил с меня бронзовый крепкий загар. После этого я ещё два раза проводил август и сентябрь в лодке на Урале».
Разные мотивы и желания привели писателей в это далёкое и для некоторых неизвестное место, странное, диковатое в своей неповторимой красоте и пустынности.
Для Правдухина, его братьев Василия и Николая поездка  была «новым прикосновением» к тем степным просторам, где прошло их детство и формировался их характер. Толстой, любивший неистово природу, рыбную ловлю и охоту, получил возможность открыть для себя совершенно новую область социальной и психологической действительности, ранее неизвестную и уже поэтому интересную.
Сейфуллина была рада в течение некоторого времени побыть наедине с природой, понять и почувствовать её красоту.
Путешественников соблазняли прелестью охоты и рыбалки, диким краем и ярким солнцем, то есть всем тем, что так редко встречается в духоте городских кварталов.
Неслучайно все получившие приглашение с энтузиазмом откликнулись на предложение совершить поездку по Уралу. Так, Толстой в письме к Вячеславу Полонскому 7 июля 1929 года замечал: «… я еду с Правдухиным и Сейфуллиной (компания 7 человек) на реку Урал ловить рыбу и охотиться. Страшно мечтаю об этой поездке...».
В том, как организовывалась «экспедиция», было много комического, смешного, идущего и от стремления превратить путешествие в праздник. Подробно обсуждались маршрут и снаряжение участников поездки. Добывались нужные документы, которые могли оказаться полезными на Урале. Планировалось проведение в областном центре литературного вечера. Толстой и Сейфуллина дают согласие принять участие в этом вечере. Игровое начало особенно заметно проявляется в письмах Толстого, в которых довольно детально обсуждаются разнообразные варианты возможных ситуаций в ходе поездки.
Писатель активно включился в переписку с «капитаном» экспедиции Василием Правдухиным, жившим в Москве. Привожу одно из писем Толстого полностью, ранее нигде не публиковавшееся (с сохранением орфографии подлинника): «Дорогой Василий Павлович, Борису (имеется в виду Б. Липатов – Н.Щ.) Ваше письмо передам послезавтра. Он будет отвечать о деталях. Со Старчаковым я сегодня (до получения Вашего письма) говорил: он ехать не может. Зарудина (Н. Зарудин – известный в 20-30-е годы прозаик, один из лидеров «Перевала» – Н.Щ.) я не знаю, но если Вы его знаете и он человек покладистый и весёлый, то и прекрасно. С ним нас 5 крючков и ружей и две собаки. Но кто же шестой? По поводу девушки 23 лет? Тут и да и нет. 1) Если у Калиненко с ней романец, имеющийся или, что ещё опаснее, – предполагающийся, то Калиненко для нас пропал, как компаньон. Он будет а) рассеян, б) подозрителен, в) мрачен, г) эгоистически сентиментален, словом, чёрт знает что. 2) Если у неё романа с Калиненко нет и не предвидится – то а) она соблазнительна, б) страшна как чёрт, в) ни рыба ни мясо. В случае (а1) – Калиненко, Липатов и Зарудин (?) подвергаются опасности пропасть ни за грош, в случае (б1) – всё обстоит в порядке, она, будет мыть кастрюли, собирать хворост и вносить облагораживающую атмосферу. В случае (в1) не стоит её брать.
Затем – некоторые немаловажные неудобства, как то: а2) п....ть, б2) с....ть около стана, в2) матерно выражаться и пр. и пр. Всё это нужно обдумать и обдумать. Просится в поездку композитор Попов (28 лет, рыжий, родом донской казак, очень весёлый (но плохой охотник). Обсудить предложение.
Относительно лодок я сегодня говорил со Старчаковым, он сказал, что вне всякого сомнения мы получим бумагу от Гронского на пользование лодками.
Пока – горячий охотничий привет, крепко жму руку, привет Калиненко.
Ваш Алексей Толстой.
Р.S. Можно шестым взять Сухотина (Павла, с собакой), охотник знаменитый. Данные: драматург, писатель, пьяница, чрезвычайно удобный в дороге, покладистый человек. Условия: на месяц – рацион: сутошные по чарке водки и – ни, ни. Обсудите. А. Толстой».
Газета «Красный Урал» 15 августа 1929 года, приглашая жителей города на литературно-художественный вечер, писала: «В ближайшие дни в Уральске должна быть следующая вниз по Уралу группа туристов, в состав которой входят известные писатели Л. Сейфуллина, Ал. Толстой и Вал. Правдухин. Пользуясь их пребыванием в Уральске, местный дом работников просвещения им. Фурманова устраивает 19-го августа литературный вечер, названные авторы прочтут свои произведения. Вступительное слово о творчестве выступающих скажет тов. Прянишников». Специально к приезду писателей была объявлена дополнительная подписка на собрание сочинений А.Н. Толстого («цена 32 рубля», – уточняла газета). Экспедиция остановилась в доме врача-ветеринара С.Г. Журавлёва, человека широко образованного, хорошо разбираюшегося в художественной литературе, влюблённого в свой край и умеющего увлечённо рассказывать о нём.
Вечер, по свидетельству уральских краеведов, оказался интересным: имена писателей привлекли внимание многих поклонников современной литературы. Но полного удовлетворения ни слушатели, ни писатели не получили: по крайней мере, никто из участников вечера в своих очерках не рассказывает о нём. Пожалуй, по-настоящему значительным был интерес к писателям со стороны членов литературного объединения при газете «Красный Урал». Отмечу, что как раз в это время шла подготовка к изданию сборника уральских писателей «Полынь».
Уральск запомнился Толстому медленным течением жизни, мазаными домишками, огромными церквами, да «допотопными зверями с лебедиными шеями» – верблюдами. В то же время история Приуралья и девственная природа оставили у него неизгладимое впечатление. «За три недели шатаний с удочкой и ружьём я выпью до дна эту лазурную, то звёздную, то солнечную чашу» – пишет Толстой в очерке «Из охотничьего дневника». На Урале Толстой был душой всей охотничьей компании. Вооружённый тяжёлым охотничьим ружьём «Голанд-Голанд», в соломенной шляпе, купленной на базаре в Уральске, он часто заливался смехом, заражая весельем товарищей. Ночью у костра Толстой представлял себя древним человеком, скифом или половцем, переносясь в прошлое, или создавал свои устные рассказы о похождениях братьев Хлудовых.
Братья Правдухины воспринимали Приуралье несколько иначе. Если для Толстого Уральский край представлялся совершенно новым и в какой-то степени экзотическим, то для Правдухиных Урал – их родина, здесь жили и живут внутренне близкие им люди.
Маршрут экспедиции проходил от пароходной пристани на Урале, мимо Ханской рощи, Учужного затона и дальше – от яра к яру плыли лодки. Останавливались на ночлег и для того, чтобы пополнить запасы дичи и рыбы, послушать «байки» братьев Правдухиных о старине, казачьем быте, о походах, охотничьи истории. Толстой сообщил жене в Детское Село: «Каждый день отплываем часов в 10-11, плывём мимо прекрасных песчаных берегов, на Урале ни души, несколько раз встретили лодку бакенщика, видели пароход. Урал пустынен как тысячи лет назад… Странно стелить постель на песке, ложиться под звёздами среди пустыни. Чувство тоски, величия звёздного неба… Я очень доволен, несмотря на усталость, испытываешь трудные и редкие (для нас городских) ощущения… Правдухины шлют тебе горячий привет».
Л.Н. Сейфуллина много лет спустя, поздравляя Толстого с 60-летием (11 января 1943 г.) писала: «Я вспоминаю, как мы вместе с ним (Толстым – Н.Щ.) одним знойным летом кочевали в качестве рыболовов и охотников по берегам реки Урала (Яика). Выжженная степь. Жара такая, что, казалось, мозги расплавились в голове. А. Толстой ходил по степи со своей записной книжкой, работал неуклонно каждый день и работал продуктивно».
Здесь, на берегах древней реки, Толстой как бы заново проверил свои давние впечатления о «степной волчице» – уральских казаках, полученные им из устных преданий и разного рода толков и слухов. Увиденное поражало и удивляло новизной и необычностью, хотя в чём-то напоминало уже известное, нашедшее отражение ещё в раннем рассказе «Архип» (1909): «жёлтая» уральская степь, хутора «на гладкой, человечьими курганами усеянной степи», «раскольничий образ» казака Заворыкина.
В очерке «Из охотничьего дневника», казалось бы, изображены та же «степь, сожжённая солнцем», те же «хутора на безводье», где среди «навоза и мух, бушующих раздольно метелей, волчьего завывания» пролетают казачьи «степные года до могилы». Поездка проходила по тем местам, где ещё совсем недавно разворачивались трагические события гражданской войны, и, естественно, писатели наблюдали следы того времени. И оценки последствий жестоких и страшных побоищ в очерках Правдухина и Толстого совпадают. Но если описания Правдухина довольно пространны, то Толстой ограничивается краткими суждениями типа: «Жестоко и кроваво дрались казаки в девятнадцатом году за эти доисторические хутора».
«Экспедиция» не добралась в полном составе до конечного пункта путешествия – посёлка Калёного (Калёновского), расположенного в 340 км ниже Уральска: прервал свою поездку Толстой и уехал на пароходе (от пос. Кожехаров), идущем вверх по течению. До Калёного доплыли братья Правдухины и Сейфуллина.
Толстой не раз собирался повторить поездку по Уралу. Осенью 1934 года он отправил Василию Павловичу Правдухину (старшему брату писателя) телеграмму: «Горячо вспоминаю солнечную реку, великую тишину и первобытное счастье среди друзей. В одиннадцатую экспедицию (по Уралу – Н.Щ.) поеду во что бы то ни стало. Жму всем руки. Алексей Толстой». Как видим, Толстой насчитал одиннадцать экспедиций… По-видимому, некоторые экспедиции проводились без участия Валериана Павловича его братьями Василием и Николаем. Толстой, к сожалению, не смог осуществить это намерение. Но то «первобытное счастье», которое он испытал на уральской земле, дни, проведённые среди «великой тишины», отзывались в его творчестве прекрасными страницами. Эпитет «солнечный» станет с этой поры излюбленным в воспоминаниях Толстого об уральской поездке. В памяти писателя надолго остался образ Урала, «реки широкой, играющей солнцем».
Увлекательное плавание по Уралу нашло отражение и в превосходных очерках Сейфуллиной: «Счастье в природе» и «В ненастный день», объединенных общим названием «Из дневника охотника». Очерки отличаются тем, что внимание писательницы сосредоточено на внутренне замкнутом быте участников лодочной экспедиции. Сейфуллина внимательно приглядывается к окружающему, с лукавой усмешкой характеризуя своих товарищей по путешествию, поведение которых вне городской цивилизации оказывается малообъяснимым и неожиданным. Дело в том, что, оказавшись в окружении дикой природы, люди как-то по-новому начинают вести себя, в них открываются ранее неизвестные свойства характера.
Сейфуллину, как и её товарищей по поездке, волнует красота открывающегося мира: своеобразная река со своим капризным течением и крутыми берегами, бесконечно широкая степь, где ещё много редких животных и птиц…
Взор писательницы постоянно обращён к человеку, к его внутреннему миру; она стремится запечатлеть те незримые психологические перемены, какие совершаются в нём. Очерки проникнуты юмором, она несколько иронично изображает сборы, те мелкие заботы и неприятности, с какими сталкиваются её товарищи в пути. В то же время чувствуется, что автор хорошо изучила колоритный охотничий быт и талантливо поведала о нём в своих очерках.
По «Конституции охотников и рыболовов, отправляющихся в поездку по Уралу», составленной всеми участниками экспедиции, Сейфуллина была назначена на должность повара. В своих обстоятельных воспоминаниях об этой экспедиции Николай Павлович Правдухин сообщает по тому поводу ряд интересных фактов: «Ночью, после ужина, пишет он, – обычно подолгу засиживались у костра, «чаёвничали» и обсуждали события дня. Кто-нибудь из «провинившихся» за дело брался под обстрел критики… Как-то надоело Лидии Николаевне щипать дичь, и она – «повар поневоле» – заявила: – Категорически требую: завтра же дайте мне «кухонного мужика» в помощь. Восемь акул одна не накормишь.
– Алексею Николаевичу быть поварёнком! – гогочет компания. – Вот и будет «художественная стряпня». Всё равно Алексей Николаевич охотник малодобычливый, от него ни пуха, ни пера…
Сам избранник хохочет громче всех этой шутке».
Имена Сейфуллиной и В.П. Правдухина обычно ставятся исследователями рядом. Конечно, не только потому, что они были мужем и женой. Это были талантливые соавторы. Особенно значительны написанные ими пьесы «Егоркина жизнь» (1919), «Виринея» (1926), «Чёрный яр» (1931). Последняя пьеса воскрешает события гражданской войны в Приуралье. В ней талантливо описаны степная ширь, крутизна откосов Урала. Достоверно нарисована лбищенская трагедия – гибель В.И. Чапаева. Главное внимание авторов сосредоточено на любви уральского казака Архипа к казашке Джангыз. Эта любовь трагична, любовь вопреки всему – родительской воле, оберегаемым обычаям, национальным предрассудкам. Архип женился на Джангыз – отец проклял его, отвергла казачья среда. Любовь молодых людей ломает все преграды. Сюжетно пьеса «Чёрный яр» очень близка к роману И.И. Железнова «Василий Струняшев». Заметна перекличка некоторых эпизодов, особенно связанных с песенным казачьим фольклором.
По-видимому, пьеса «Чёрный яр» была задумана писателем во время совместных поездок по Уралу.
В Калёном, конечном пункте, путешественники были приветливо встречены казахами. Последовали многочисленные беседы о прожитом, о тех годах, которые так решительно перевернули ход всей жизни, разрушили привычный уклад и заставили людей так чётко определить своё отношение к происшедшим событиям. Встреча с Калёным и его обитателями была не только радостной, но и грустно-печальной, ведь многих знакомых и приятелей уже не было в живых: гражданская война никого не пощадила – ни защитников старого мира, ни его противников. Некоторые покинули посёлок, спасаясь от голода в начале 20-х годов. Иные, болезненно переживая крушение старого, стремились одновременно понять то новое, что пришло в родные места вместе с советской властью… Жизнь продолжалась. Но она была совершенно не похожа на ту, что существовала здесь ранее, в течение нескольких веков.
В 20-30-е годы В.П. Правдухин был одним из самых авторитетных критиков; современников не оставляли равнодушными его талантливые, остро полемические статьи и книги о писателях того времени: В. Маяковском, С. Есенине, Вс. Иванове, Л. Сейфуллиной, Б. Пильняке, М. Булгакове и других. Причём его суждения зачастую резко расходились с официальной, одобренной сверху критикой.
Особый интерес представляют две крупные критические работы Правдухина: «Виссарион Белинский – основоположник социальной эстетики» (1923) и «Творец – общество – искусство» (1923). В них отражается широта его исследовательских интересов, богатство литературоведческой эрудиции, глубокие теоретические знания. Современную ему литературу он рассматривает в широком контексте общерусского и мирового художественного опыта. Современная исследовательница критического наследия Правдухина Л.П. Якимова справедливо утверждает: «В. Правдухин сразу же включился в напряжённую литературную борьбу 20-х годов, обнаружив при этом темперамент настоящего борца, страстного полемиста, опытного критика, последовательно и убеждённо защищающего идеал литературы правдивой, гуманной, интернациональной и по справедливости оправдывающего в этом смысле имя «неистового Валериана» и «сибирского Белинского».
В острой борьбе идейно-стилевых течений, различных эстетических программ и воззрений того времени Правдухин-критик занимал активную позицию, его суждения и оценки были чуткими и прозорливыми. Он активно влиял на литературный процесс 20-х годов: его статьи были одной из плодотворных попыток обобщения художественного опыта в стране в эти годы. В них особое значение придавалось таким принципам творчества, как правдивость повествования и художественная оригинальность. Отстаивая принципы реалистического искусства, считал, что новая литература должна стать достойной преемницей лучших традиций классики, должна быть тесно связана с жизнью народа. Мужественно и бескомпромиссно признавал, что для отражения новой героической эпохи, для того, чтобы «потрясти сердца людские», нужно «какое-то особенно большое слово – суровое, корневое и беспощадное ко всем нашим верованьицам, наслоениям и иллюзиям».
Правдухину принадлежит положительная оценка романа А.С. Серафимовича «Железный поток», который он представляет как «героическую эпопею» (впоследствии это определение станет хрестоматийным, впрочем, без ссылки на писателя-критика), его не удовлетворяет уровень художественных решений в произведениях А. Яковлева, Н. Никандрова: в повестях и рассказах этих авторов, по мнению критика, отсутствует значительная художественная мысль.
Правдухина-критика характеризует широта восприятия современной литературы: в то время, когда классовая принадлежность автора имела значение художественного критерия и зачастую определяла оценки его произведений («пролетарский», «крестьянский» писатель или «писатель-попутчик»), он был одинаково внимателен ко многим писателям, к разнообразным произведениям, если находил в них что-то значительное, художественное. Показательно в этом плане отношение Правдухина к сатирическим повестям М.А. Булгакова. Как известно, раннее творчество (не говоря уж о более поздних произведениях) Булгакова воспринималось читателями и критикой довольно противоречиво, хотя все писавшие о нём отмечали силу дарования и творческую оригинальность. Правдухин сразу же принял творчество Булгакова: в своих статьях, опубликованных в журнале «Красная новь» (1924, № 2; 1925, № 3), он выделяет на фоне современной прозы именно повести Булгакова. Причём стоит обратить внимание на следующее обстоятельство: если произведения Н. Тихонова или Н. Никандрова оцениваются, так сказать, «суммарно», обобщённо, то повести Булгакова Правдухин стремится анализировать детально, пытаясь определить их место в современной литературе. При этом для критика важно выявить «родословную» сатирического дарования Булгакова: он отмечает гоголевское начало в повести «Дьяволиада», своеобразное сочетание реалистического и фантастического, «сплетение жизненного узора с чертовщиной». В выводах критика звучит уверенность в блестящем будущем молодого автора, ибо Булгаков, считает Правдухин, обладает теми данными, какие необходимы настоящему писателю-художнику: «хорошим, крепким и ясным стилем, острой наблюдательностью, способностью к выдумке». Думается, что для Булгакова эта оценка имела очень важное значение: ведь Правдухин оказался среди тех немногих (по крайней мере, немногих открыто заявивших о своём положительном отношении к писателю, о своей вере в дарование Булгакова), кто поддерживал автора сатирических произведений.
Можно упрекнуть Правдухина в том, что он не заметил философского начала в сатире Булгакова. Это особенно заметно сказалось в оценке повести «Роковые яйца». Критик полагал, что сюжет повести держится на «анекдоте», хотя и здесь, а позже и в «Собачьем сердце» молодой писатель в качестве сюжетообразующего начала выдвигает определённую социально-философскую идею, которую, к сожалению, Правдухин не увидел.
Говоря о литературных «боях» 20-х годов, советские исследователи обычно отмечают драматизм той ситуации, в какой оказался Булгаков: его произведения подверглись злой, несправедливой критике, в них отмечались идейные «ошибки» и т.д.
Литературно-критическая позиция Правдухина, его объективные суждения о достоинствах прозы Булгакова и произведений других писателей воспринимались неоднозначно и большей частью становились объектом нападок со стороны лефовцев, рапповцев и напостовцев. «Вал. Правдухин, – писал Г. Горбачёв, – недоволен современной литературой… И знаменем литературной эпохи является едва ли не М. Булгаков, один из самых популярных беллетристов, и по Правдухину, не контрреволюционер».
В развернувшейся на страницах тогдашних газет и журналов дискуссии о судьбах новой литературы Правдухин выразил своё резкое неприятие писателей, превращающих творчество в ремесло художественной демагогии и политической конъюнктуры. О романе Ф.В. Гладкова критик писал: «Цемент» не войдёт живым памятником в литературу нашей эпохи. В нём уродлив язык, ходулен рисунок… люди и события приподняты на ходули истерически грубой романтики… И наша эпоха должна, обязана перерасти манеру письма Ф. Гладкова».
Отсутствие в художественной литературе 20-х годов выдающихся произведений Правдухин объясняет влиянием войны, революции, которые «разрушили, с одной стороны, наше привычное, несколько идеалистическое восприятие жизни, а с другой – отняли непосредственность слова».
Критические суждения о литературе того бурного времени нашли своё отражение не только в книгах и статьях Правдухина, но и в его эпистолярном наследии, особенно в письмах к брату – Николаю Павловичу.
Письма – это своеобразная летопись литературной жизни страны, доверительный и откровенный рассказ о собратьях по перу. В краткой и яркой форме он рассказывает о своих встречах с А.М. Горьким, М.А. Шолоховым, К.И. Чуковским. Например: «Видел сегодня М. Горького. Завтракали у него. Светский, лёгкий разговорчик дал мало впечатлений. Горький напоминает культурного дьякона (внешне). Бубнящий голос, большой рост. Неинтеллигентное чистое лицо. Глаза приятные. Голубые, глубокие. Внимательный, деликатный, но внешний…». Некоторые письма – это оригинальные критические эссе, поражающие прозорливостью, глубиной оценок. «Посмотри прежде всего Бабеля рассказы, – советует он в одном из писем, – вот здорово сделано. Сашка-Христос. Сын Рабби. Здесь нет лишних слов, и каждое слово сделано (взято) из настоящего. Жизненного и оформленного материала…». Ничто ценное и значительное не ускользает от внимательного взгляда Правдухина: «Прочёл, вернее, перечёл целиком «Поднятую целину». Какой мощный талант и какая документально-страшная и откровенная книга о человеке. Конечно, самая заметная из всех наших книг»; «Да, кроме Шолохова и мне за последнее время никто не кажется настоящим. А вот третья книга «Тихого Дона» сильно уязвила меня. Из неё и потомкам будет ясно, в какое страшное время мы жили…».
В письмах отразилось то, что безжалостно вычёркивалось и вымарывалось в официально разрешённых публикациях Правдухина. Показательна в этом смысле судьба интересного очерка писателя «Мой Пушкин». Очерк по своей сути представляет ответ писателя на вопросы анкеты журнала «30 дней», обращённые к известным русским литераторам в начале 1937 года о значении в их жизни и творчестве личности и произведений великого поэта. В числе других материалов о Пушкине очерк был напечатан во втором номере журнала в 1937 году, в канун столетия со дня гибели поэта.
В архиве журнала, издававшегося в Москве, автору этих строк удалось обнаружить первоисточник очерка – авторскую рукопись. Она представляет собой двухстраничную машинопись с подписью автора и редакторской правкой. Журнальный вариант очерка претерпел значительные изменения. Это небольшое по объёму произведение талантливого писателя сохранило в себе отсвет трагической эпохи 30-х годов ХХ века. Цензурное вмешательство, сокращения исказили некоторые мысли автора. Так, подверглась сокращению стержневая фраза, в которой говорится о трагической участи поэта. Бесстрастной рукой вычеркнуты слова «страдал, как все мы – и от жены, и от издателей, и от царей, генералов, кредиторов». Сходство судеб художника слова в 30-х годах ХIХ и ХХ веков, отмеченное Правдухиным, было поразительным. Правдухин, как и многие талантливые писатели его времени, оказался неугоден царствующему режиму…
«Мой Пушкин» – это признание в любви к сотворённому гением поэта миру. Пушкин для писателя – это не просто стихи (пусть гениальные), а часть жизни, природы («солнце, земля, реки»), восприняты с «молоком матери» с «незапамятного детства».
Суровая реальность настоящего времени, в которое довелось жить Правдухину, постоянно ассоциировалась с прошлым. Художник-творец и власть – всегда антагонисты. И юбилейные пушкинские торжества 1937 года были восприняты писателем с большой долей недоверия и скептицизма. Он отказался участвовать в официально организованных мероприятиях, рассматривая их как проявление «тупейшего лицемерия». «Если бы я вывесил Пушкинский плакат, – признавался он брату, – то написал бы на нём: «Они любить умеют только мёртвых».  
Некоторые работы философско-эстетического характера Правдухин, по-видимому, даже не предлагал к печати, не надеясь на их публикацию. В его архиве остались невостребованными следующие рукописи: «О миросозерцании художника Л.Н. Толстого», «П.Я. Чаадаев, его личность и мировоззрение», «Гоголь как писатель», «Чехов как художник» и др. До сих пор интересные критические суждения Правдухина о русской классической литературе не вошли в литературоведческий оборот.  
Но главное – В.П. Правдухин своеобразен и неповторим как писатель. Его проза – уникальное явление в русской литературе. К сожалению, до конца не понятое и не объяснённое в нашей исследовательской литературе. В немногочисленной критической литературе о Правдухине утвердилось мнение о нём как о писателе «с собственным чувством природы», как о «снайпере пера и винтовки» (Ефим Пермитин). Но, пожалуй, Правдухин привлекателен для нас не только этим, но и тем, что он несёт в себе большой разнообразный человеческий опыт, разносторонний интерес к многообразию жизни, интерес к «обычному, простому и чудесному миру».
Как писатель Правдухин начинается с книги «Годы, тропы, ружьё» (1930), хотя до этого им были написаны и опубликованы в центральных журналах «Красная новь», «Красная нива» и других несколько интересных рассказов: «Паутина», «Телеграфист Селидевкин», «Конец Фёдора Чупука», «Фазаны», «Профессор и вальдшнеп», отдельной книгой издан сборник очерков «По излучинам Урала». Но именно в книге очерков «Годы, тропы, ружьё» в полной мере выразились основные черты художественного дара писателя: необыкновенная задушевность и лиризм повествования соединены здесь с каким-то пронзительно обострённым ощущением того, что человек – неотъемлемая «часть земли», а не «отдельное существо». В центральном герое книги воплощён душевный опыт самого Правдухина. Книга написана в традициях таких замечательных произведений русской литературы, как «Детские годы Багрова внука» С.Т. Аксакова и «Записки охотника» И.С. Тургенева. Много общего в ней и с книгами, написанными современниками Правдухина и также посвящёнными природе, с произведениями М.М. Пришвина, Е.Н. Пермитина, К.Г. Паустовского.
Подобные уподобления обнаруживают естественную, очевидную связь правдухинского творчества с отечественной литературой.
Книга включает, на первый взгляд, разные по своему характеру произведения. Это автобиографические рассказы писателя о детских и юношеских годах, охотничьи повествования, путевые очерки, своего рода записки путешественника и прочее, однако книга представляется единой по своему настрою, интонации, особенному языку. Её пронизывает радостное и горькое чувство жизни, светлая чистота и лёгкая грусть, неизбывный восторг перед многообразием мира – и человеческого и природного.
Очерки Правдухина никак нельзя назвать «охотничьими» или «рыбачьими». Писателя интересовали проблемы исторической, социальной судьбы Приуралья, перед лицом которой собственные переживания казались порой незначительными, сугубо личными, затрагивающими интересы кратковременные и не самые существенные. Собственная судьба писателя осмысливается на фоне народной жизни, в связи с историей родного края, в сопоставлении с движением всего живого в мире природы: «Мог ли я, мальчишка, тогда подумать, что этот такой обычный, простой и чудесный мир когда-нибудь уйдёт от меня? И что всё имеет конец? Теперь отца уже нет в живых, а через два, самое большое три десятка лет не станет и меня. Но и сейчас не могу себе представить, что я когда-то не буду ходить по этой земле, перестану дышать её тёплыми запахами.
Над пароходом, над моей головой в чёрном клочкастом небе летела казара. В глубокой заводи под яром тяжело взметнулась какая-то крупная рыба. Так же как четверть века назад, на ятови переваливался жирный осётр, а вверху гоготали гуси, пересекая мир с севера на юг». Здесь и сожаление по поводу быстро проходящей человеческой жизни, и восторг перед миром постоянно животворящей природы, загадочной и величественной в своей красоте.
Очеркам Правдухина свойственен драматизм в изображении народных судеб и постоянное внимание к человеческой личности. Писатель даёт двуплановое изображение социальной жизни: он ведёт повествование о драматических событиях на территории Уральского края и одновременно рассказывает о том, как изменилось положение в хорошо знакомом ему посёлке Калёном, как сложились судьбы товарищей его детства. Причём во всём, – и в том, как воспринимается природа родного края, и в том, как заинтересованно и взволнованно автор-повествователь рассказывает о своих товарищах, размышляет о причудливых и сложных законах социальной истории – во всём этом проявляется сюжетно-композиционная двуплановость повествования, сравнения прошлого и настоящего. Минувшее – это «золотая пора детства», радость первооткрытия мира. В первозданных красках и звуках оно постоянно возникает на страницах книги. Это особая память – память о захватывающей глубине чувств, которые дано было пережить в соприкосновении с природой и людьми Приуралья: «Судьба закинула меня в Уральский край семилетним мальчишкой. В Калёном мы прожили всего четыре года. Но этот отрезок моей жизни и до сих пор мне кажется самым большим, самым значительным. Воспоминания о Калёном наполняют меня до краёв и теперь. Они, как живая вода подпочвенного родника, постоянно выплёскиваются на поверхность». Писателю бесконечно дороги Урал и степь и всё то, что прямо или косвенно связано с ними. Он не мыслит свою жизнь без реки и бескрайних просторов: «Много раз собирался побывать в Урало-Каспийском крае. Снова глянуть на Калёновский посёлок, побродить по родным и памятным с детства местам. Вернуть на момент самую счастливую пору своей жизни».
Казачий мир когда-то очаровал душу ребёнка и остался в памяти необыкновенно цельным и нераздельным. Этот мир одухотворён, оживлён детским взглядом. Эта первая юная любовь, пронесённая через все невзгоды жизни, стала постоянным и неисчерпаемым источником вдохновения. Отсюда – органичность фольклорно-этнографического плана в художественной ткани очерков; постоянное включение бытовых картин, эпизодов рыбной ловли, охоты, преданий и песен.
Этнографизм был для Правдухина живой почвой творчества, живой не  только на поверхности, но и на многовековой глубине. В обрядах и обычаях, освящённых веками, он видел красоту и созидательную силу, основу казачьего существования. Особыми эмблемами-символами казачьих устоев всегда были: река, багренье, плавня, учуг, соль, крест, борода…
Вдохновенно и взволновано описывает Правдухин всё то, что связано с природой, рыбной ловлей и охотой. Именно здесь проявляется художественное дарование писателя, ощущается знание реального материала во всём его богатстве и разнообразии.
С детских  лет запали в память писателя красочные картины багренья и плавни, казачьих рыбных промыслов, так непохожих на обычный крестьянский труд. Это были торжественные и весёлые дни для казаков. Во время багренья со всех концов казачьей земли скакали они к Уральску на лучших своих лошадях. Они лихо мчались к ятови, месту зимней спячки рыбы. По дороге сшибались санями, беззлобно, но мастерски ругали друг друга, пели песни. На берегу Урала стройно располагались с баграми в руках и по «удару» пушки бросались на лёд. Рыба, спугнутая необычным шумом, кидалась по реке и натыкалась на багры, частоколом опущенные в прорубы. Дневной улов иногда доходил до трёхсот пятидесяти тонн. Из России наезжало на багренье множество торговцев. Рыбу чаще продавали ещё подо льдом. «Происходила игра на счастье, – пишет автор, – своеобразная торговая лотерея. Икряная рыба ценилась в несколько раз дороже яловой. Белуги встречались такой величины, что, помню, мои ноги не доставали земли, когда казак забросил меня на её спину. Белуга сломала десятка два багров, пока её не задержал один из счастливцев».
Явственно, живо запомнилась осенняя плавня. Люди и природа уравнены, соединены детским добрым любопытством, светлым, удивительно цельным восприятием молодого сердца. Из дали лет взывают к нему краски и звуки детства: «Теперь я приехал сюда взрослым человеком, чтобы снова взглянуть на плавню. Я ночую в том самом доме, где двадцать лет назад я впервые увидел этот своеобразный казачий промысел… Всю ночь воспоминания навязчиво теснятся в моём сознании. В полуяви, в полусне я вновь переживаю старину… Вся область в эти дни стеклась в Калёный. До трёх тысяч будар сползалось в этом месте к Уралу. По Уралу за рыбаками двигались обозы. Купцы «из Московии» приезжали сюда за рыбой. Везли с собой различные невиданные товары…».
Печаль и радость творческого возвращения к детству, к Уралу освещена не просто грустью и ностальгией по минувшему. Главное – чувство памяти врачует душу и сердце. Поэтому писатель подробно рассказывает о впечатлениях детской поры. Далёкое время было наполнено романтическими увлечениями, открытиями нового в окружающем мире, восторгом при виде красоты и богатства природы, радостью от сознания неисчерпаемого многообразия мира. Детство, ясное, спокойное, гармоничное в полноте и несходстве ранних впечатлений, раскрывается как время становления человеческого характера, утверждения в нём самых главных качеств, может быть, определивших дальнейшую человеческую жизнь. Именно к этой «босоногой» поре восходит увлечение самого писателя природой и охотой, его приобщение к миру прекрасного.
В цикле очерков «По Уралу на лодке» Правдухин вновь открывает для себя (и для читателя) реку и её обитателей, переживших многое за это время. Ему предстояло увидеть, что сталось с уральским казачеством после прихода так называемой «будущей воли», о которой писал В.Г. Короленко в очерках «У казаков» (1900). Новая встреча «страшила» героя-рассказчика, наполняла сердце чувством тревоги за судьбу края. Предчувствия не подвели писателя. Уральское казачество не приняло нового мироустройства, новой власти, которая полностью порушила вековые традиции, старый трудовой опыт, привычный, столетиями складывающийся быт. Уничтожены старые общинные формы казачьего хозяйства, рыболовство стало будничным, похожим «на российский крестьянский труд». Плавня стала «обычной работой», лишённой «прикрас и празднично-общественных одеяний». Забыто багренье. Знаменитый учуг разобран («снят в 1919 году»), и казаки в связи с этим лишились монопольного права на реку Урал. Писателя «до крайности поразило» и показалось странным и невероятным, что даже в Уральске, областном центре, никто не мог сказать наверняка, бывает теперь плавня или её нет, как и багренья. «Нищим» предстал базар в посёлке Бурлин в сравнении с прежними уральскими «торговыми гульбищами». Забыт пришедший из глубины веков обычай душевной щедрости, возникший ещё тогда, когда на Яик со всех концов России шли обиженные и обездоленные. Когда-то, возвращаясь с бахчи, из садов, с рыбалки, казаки оставляли у дорог случайным путникам или голодным людям кучки арбузов, дынь, огурцов, яблок, на видном месте вывешивали вязанки воблы и другой вяленой рыбы. Теперь никто не хочет бескорыстно заботиться о голодных путниках. Не без горечи писатель приводит слова своих земляков: «Дураков не стало. Теперь всё идёт на базар».
Разрушен не только «старый мир», но и всё живое. Эпитет «живой» постоянен при описании ушедших в прошлое, но чрезвычайно близких авторскому сердцу исконно казачьих, кровных обычаев, обрядов и романтически ярких рыбных промыслов. Настоящее же видится безжизненным: «посерел, ссутулился мир», «степь стала не та», «мёртвая тишина царит по станицам», «безлюдье». «Старое» полностью разрушено, «новое» хотя и одержало победу, но не утвердилось в душах, сознании уральцев. В описании господствуют интонации грусти и сожаления: «Заря погасла. Урал посинел, стал сумрачней и холодней. Спешно пролетела над водой стайка белых чаек. Веяло предосенней грустью и степной тишиной. Длинная широкая улица глядела на меня заброшенной большой дорогой, давно не знающей путников. Никого! Словно я находился не в губернском городе, а где-нибудь в степном покинутом ауле. Я повернул на Чаган и вышел на реку около Куренской мечети. Здесь было ещё унылее и тише. Степь молочно-сероватым полотнищем беспомощно поникла под потухающим небом.
Притаился, как серый зверь, Буян-остров. Бескрайние поля, пустынная дорога и степная речка, где когда-то бушевал Пугачёв и где ещё недавно происходили жестокие драки, теперь были охвачены великим покоем…».
Обращение авторской памяти к событиям гражданской войны в крае является вполне закономерным. Оставаясь предельно честным как художник, Правдухин не мог не отозваться на события, до основания потрясшие казачий общинный строй. Революция и гражданская война, «хождения по мукам», через которые прошло казачество, – всё это бросает трагический отсвет на всю книгу, особенно на её последние главы.
Картины «жестоких и страшных побоищ» Правдухин рисует, опираясь прежде всего на народную память – устные рассказы и собственные впечатления. «По рассказам земляков, – подчёркивает он, – и из книги Д. Фурманова о Чапаеве я знал, сколь ожесточённой и упорной была в этих местах гражданская война. Но то, что я увидел своими глазами, превзошло мои ожидания». Правдухину удалось в противоположность Д.А. Фурманову показать правоту казачьего взгляда на происшедшие события гражданской войны. И взгляд этот тоже далеко не бесспорен, но он выражает умонастроение большей части населения края: «Маманька сказывала: мужики по станицам шли. Казаков били».
Далеко не случайно на страницах очерков возникает образ Пугачёва и вспоминаются буйные есенинские строки:

Ох, как устал и как болит
нога!..
Ржёт дорога в жуткое
пространство.
Ты ли, ты ли, разбойный
Чаган,
Приют дикарей и оборванцев.

На первый взгляд, они резко контрастируют с состоянием всеобщего покоя, воцарившегося в крае, как замечает писатель, «мало соответствуют минуте», но на самом деле довольно чётко характеризуют ту неопределённость положения казаков, внутреннее смятение и духовную неудовлетворённость в их умах и душах.
Невероятной ожесточённостью и классовой ненавистью гражданская война на Урале поразительно напоминает Правдухину пугачёвское восстание, которое по своей сути тоже было братоубийственной бойней. В длинной череде потерь, понесённых Уральской общиной, эти два эпохальных события сыграли роковую и гибельную роль. После подавления пугачёвского бунта были отняты имена у города и реки: Яицкий городок – стал Уральском, Яик – Уралом. Гражданская война завершила многовековое противостояние казачества с центральной властью. Она  нанесла не только окончательный удар общине, лишив её природных богатств, необозримых ковыльных степей, сотен и тысяч голов скота, неисчерпаемых запасов рыбы на Урале, но и отняла самоё звание «казак». Старый знакомый писателя, товарищ детских лет Маркуша откровенно говорит: «Не забыл, вишь, нас. А мы сами себя забыли, почитай. Бежим из посёлка. Капут нам пришёл. Мы теперь уже не казаки. Новые казаки вон в малахаях. Мы – русскими стали».
Современные исследователи не раз отмечали определённое сходство в размышлениях героев Правдухина и персонажей шолоховского «Тихого Дона»,  «сходство, свидетельствующее о жизненной основе созданных писателями картин». Особенно поразительны высота казачьего духа и всепрощения: «Скажи там у себя в Ленинграде: болеем телом и скорбим душой, а помирать всё одно не хотим. В случае чего готовы постоять за новую Россию… Обиды не помним».
Размышления о кровавой истории Урала, естественно, привели Правдухина к мысли о необходимости найти ответы на вопросы, представляющие основополагающий характер: что такое уральский казак, из «каких корней» выросла его ненависть к новой, «революционной» России. Писатель стремится на основе отдельных конкретных зарисовок, картин современной ему уральской действительности, ссылок на произведения И.И. Железнова и В.Г. Короленко представить обобщённый социально-психологический тип уральского казака, в характере которого переплелись противоречивые качества и черты. Правдухин в противоположность некоторым писателям 20-х годов, в частности Фурманову, односторонне описывающим казаков как реакционную социальную силу и консервативное сословие, находит в своих героях прежде всего положительные свойства, рождённые постоянной напряжённой трудовой деятельностью, общением с природой. Для него это прежде всего люди, создавшие «самые радостные» виды человеческого труда: «Уральские казаки круглый год занимаются рыболовством. Это веками выработало из них настоящих детей природы. Они здоровы как звери, как звери – веселы, добры, просто радостно гостеприимны, гордо ревнивы к своему, но не жадны, не скаредны…». Казак ощущает себя как часть целого, часть природного, часть земли. От слитности с окружающим миром идут сила и стойкость казачьего характера.
В то же время выработались и другие черты. Так, сплетённые в один плотный клубок особый быт, верования, хозяйственный уклад, материальная обеспеченность, старообрядческая неприязнь к «чужим», к культуре и ко всему новому, по мысли автора, создавали и питали казачье самодовольство. «Мне самому, – пишет Правдухин, – доводилось испытывать, с какой ненавистью смотрели старухи на иногороднего, особенно если он был «табашник». Когда мы впервые проезжали по области, нам часто не давали посуды из боязни, что мы её «запоганим». Эта ненависть веками превратилась в физическое отвращение к «чужим». У женщин – зачастую в истерию».
Противоречивость казачьего характера шла от противоречий жизни, реальных и глубоких, и прежде всего от обособленности уральской общины от всего мира, от отсутствия «увязки с остальной Россией». Это были вопросы, над которыми долгое время размышляли писатели и до Правдухина. Представляются интересными его суждения по поводу очерка И.И. Железнова «Башкирцы». Писатель пришёл к выводу, что характер казака, нарисованный «истым казаком-уральцем» Железновым ещё в 1854 году, почти не претерпел изменений. «Уральцы, – подчёркивает он, – это цельный, знающий хорошо себе цену народ! Казак – это венец человеч(еского) развития; только казаки наст(оящие) люди, остальные все – музланы, мужики. Живя обособленною, замкнутою жизнью (в больш(инстве) староверы), уральские казаки всеми силами старались «сохранить» свой уклад жизни от посторон(него) влияния, относясь пренебрежительно-снисходит(ельно) к «неказакам». У них позором считается породниться с мужиком – отсюда их чистокровная и своя до высшей степени характерная породистость духовного облика. Уральский казак – резок не только с начальством, но даже с самим Богом и свят(ыми) угодниками. В их языке нет угоднической интонации, а в движениях ни капли лакейской услужливости и раболепия… Их «национализм», шовинизм – это шовинизм семилетнего ребёнка, хвастающего среди своих однолеток «тятькиной удалью» или отцовским добром…».
Вместе с тем старозаветный казачий мир сохранил единственно великую ценность, не подвластную времени и социальным конфликтам, – вечную красоту поэтического слова. Древняя казачья земля, поэзию которой так тонко почувствовал писатель, сохранила свою подлинность, своё художественное лицо в песне, предании, легенде, заговоре… К фольклору автор очерков обращается порой как к высшему авторитетному судье. Мы постоянно ощущаем это невидимо «действующее лицо», или его присутствие подра-зумевается, угадывается. Фольклорный текст закрепляется писателем как момент или целый рассказ в форме воспоминаний. Например: «Серая площадь начинает вдруг оживать. Кубари, альчи, мазилки, масленичные гульбища казаков, вот этот угол, где мы с Маркушкой шлёпнулись со спины буланого «маштака», казачьи песни – всё это ожило на момент и захлестнуло настоящую минуту».
Из воспоминаний о Правдухине известно, что он постоянно интересовался казачьим фольклором, записывал его, любил петь уральские песни и частушки. Вспоминая совместную с Валерианом Павловичем охоту в калёновских степях, Георгий Косарев, кстати, один из героев правдухинского очерка «Осенняя плавня», привёл следующий эпизод: «Волнения окончились и Валериан тихонько запел частушку:

Не форси форсун форсистый,
Я тебя не полюблю,
Пройду боком мимо окон,
На тебя не погляжу.

А потом расспрашивал, какие песни, частушки поют у нас в посёлке». Многие песни, которые он называет «старинными», «любимейшими в Калёновском посёлке», приводятся полностью, как некое важное дополнение к очеркам. Это «Подуй, подуй, погодушка», «Комарики звончатые мои», «Уж вы ночи, мои ночи, ночи тёмные». Другие песни, как, например, «Уралка», подробно комментируются. Так, указав на искусственность и сочинённость текста этой песни, Правдухин отметил необычную красоту её мотива, который «глубоко гармонирует с характером казачьей жизни, с природой – широкими степями, отлогими берегами Урала, всегда открытым горизонтом полей».
Некоторые песни казаки уже не поют, так как они совершенно не соответствуют современному настрою жизни. Это песни о казачьей «неустрашимой храбрости», о достатке. Такова «хвастливая», как её называет писатель, песня:

На краю Руси обширной,
Вдоль уральских берегов
Проживает тихо, мирно
Войск уральских казаков.
Все икру Урала знают
И уральских осетров,
Только знают очень мало
Про уральских казаков.

Правдухин ошибочно, а, возможно, и намеренно, приписывает её авторство бузулукскому воинскому начальнику. Тогда как слова этой песни принадлежат уральскому поэту Н.Ф. Савичеву.
Иногда песня, хорошо известная на Урале, исполненная не в свойственной обстановке, приобретает иной смысл и иное звучание. Грустью и тоской веет от весёлой и отчаянной плясовой песни «Багренье»:

Приехали на ятовь,
На ятови – одна кровь.
Багренье, багренье,
Одно коровоженье!

Слова этой незатейливой песенки о незадачливых рыбаках вызывают непроизвольные ассоциации не столько с рыбной ловлей, сколько с недавними кровавыми событиями гражданской  войны. Поэтому лихие ритмы, бодрые слова, причудливые припевы воспринимаются совершенно по-новому, вызывая слёзы и душевное смятение у слушателей и исполнителей.
В очерках «Годы, тропы, ружьё» в полной мере отразились многие грани дарования Правдухина-художника: свободно-лёгкая манера письма, язычески-восхищённое обожание природы, утверждение радости бытия на земле, небывалая лирическая сила в обрисовке человеческих судеб и грозовых импульсов переломной эпохи.
В 1931 году Правдухин публикует в журнале «Ленинград» новую повесть «Гугенот из Териберки», вызвавшую множество самых разноречивых откликов в печати. Судьба этой повести, которую В.П. Правдухин считал своей «самой органической вещью», весьма поучительна. Её постигла участь многих талантливых и честных созданий советской литературы 20-30-х годов.
Повесть явилась результатом длительной творческой командировки к рыбакам Белого моря. В письме к брату от 26 февраля 1931 года Правдухин кратко сообщает сюжетную канву произведения: «Живу я так: пишу повесть – и довольно усидчиво. Уже кончаю. Гугенот из Териберки. Север, рыбаки, океан – и умирание одного «последнего буржуа». С содержанием повести были знакомы многие: «Повесть я читал Зазубрину и Воронскому. Одобряют – и, по-видимому, в самом деле неплохо».
Однако неприятности для Правдухина начались задолго до окончания публикации: седьмой номер журнала, где печаталось продолжение «Гугенота из Териберки», был задержан редакцией, что естественно вызвало недоумение и тревогу автора и всех, кто был знаком с содержанием повести. «Что будет дальше, – пишет Валериан Павлович брату (письмо от 11.10.1931) – пока покрыто туманностями. Может быть, ещё удастся освободить номер, но за что теперь можно поручиться…». Тогдашнее состояние писателя хорошо передаёт К.И. Чуковский в своём «Дневнике»: «… Правдухин дал мне своего «Гугенота» в «Ленинграде», … и показал газетные вырезки, полные ругательства по его адресу» (Запись от 24 ноября 1931 г.).*
Отклики «официальной» критики были резко отрицательными и уничижительными, тенденциозность и субъективность которых чувствуется уже в их заголовках. (В. Зелесский. Гугенот из Териберки на фронтах пятилетки. О повести В. Правдухина; А. Селивановский. Кулацкая тарабария. «Гугенот из Териберки», повесть В. Правдухина).
Обращение Правдухина и Сейфуллиной к М.А. Горькому ничего не изменило в судьбе повести. Письмам предшествовал визит Правдухина к Горькому, о чём сообщается в письме к брату от 11 октября 1931 года. В письме к Горькому, отмечая, что выводы критиков В. Зелесского и А. Селивановского «выходят из рамок литературных», Правдухин просит помочь опубликовать «посильное возражение» – статью «Слово подсудимого», которую «Литературная газета» отказалась напечатать. Горький не ответил Правдухину. Спустя почти пять месяцев Сейфуллина повторила просьбу своего мужа: «Я пишу о Правдухине, близком человеке. Но я ничего не прошу для него. Я просто не могу, написав письмо Вам, не справиться, получили Вы его письмо или нет. Вот если оно до Вас дошло, тогда прошу отозваться хотя бы сурово». Ответа, по-видимому, опять не последовало. Отдельной книгой повесть «Гугенот из Териберки» так и не была издана.
Писателю удалось создать глубоко новаторское произведение. По жанру это социально-философская повесть. В ней поставлены важные проблемы: переустройство общества, революция и её последствия для общины поморов; одновременно – природа и общество, идеи свободы и реальность, утопия и жизнь, время и человек. В этом социально-философском свете – прошлое и будущее России.
Идея свободы, прогресса, революции получила в повести сложное диалектическое толкование, в духе романтическом, с оттенком стоицизма. Идея свободы изначально присуща человечеству, но она имеет свою логику развития и в данном обществе может устаревать, получать ложное воплощение. Объективно  человеческие усилия могут искажать эту идею.
В драматическую эпоху индустриализации и переустройства деревни, перегибов и нелепостей общественной практики, насилия над народом и подавления личности подобные мысли приходили на ум не одному Правдухину. Есть определённая перекличка «Гугенота из Териберки» с почти одновременно созданными произведениями М.А. Булгакова и А.П. Платонова, особенно с повестью последнего «Котлован» (опубл. 1988). У этих произведений разный сюжет, иной образный строй, поэтика и стиль. Но их роднит общий трагизм, резко отличный от большинства парадных и радостно-праздничных творений того времени.
«Внешняя фабула» повести, как её определяет сам автор, – «ловля акул, попытка убежать в Норвегию» териберского «гугенота» Николая Николаевича Лиллье, внутренняя – нравственный выбор людей, осознание ими философской сущности событий.
Лиллье – француз по крови, потомок гугенотов, то есть как бы еретик в глазах всего ортодоксального во все времена, и в то же время он сын либерального сенатора при Александре II. Здесь как бы два возможных пути сразу: мятеж в духе идей свободы, равенства, братства и путь парламентских реформ и дебатов.
Вначале – путь свободы. В юные годы Лиллье, романтик буржуазной революции, с «упрямой наивностью возмечтал о коренном преобразовании России». Гром парижских баррикад 1871 года позвал его на родину предков. Он бежал от отца в родную Францию, но случайно женился в Архангельске и осел на Мурманском побережье. Однако и в дальнейшей жизни Лиллье Парижская коммуна постоянно тревожила его сердце. Время шло – идеалы сменились.
Лиллье избирает путь частного предпринимательства: он пионер, первопроходец края, его благодетель, строитель, как бы революционный буржуа XVII – начала XVIII века, периода первоначального накопления капитала (ведь именно эта эпоха породила идеи буржуазной революции), то есть он начинает всё сначала, но в другом, русском обществе. На пустынном Мурманском побережье, в становище Териберке, он, купец первой гильдии и носитель идеи буржуазного цивилизаторства, построил первую факторию. Первооснова его теперешней жизни: строительство школ, храмов, торговля, пробуждение и освоение мёртвого края, девиз «Свобода. Равенство. Братство» на стене его кабинета.
На разных этапах жизни Лиллье лозунг «Свобода. Равенство. Братство» будет своеобразно претворяться в его практической деятельности. Важный этап: буржуазная революция в России и приглашение в правительство Витте накануне – ведь манифест 17 октября предвосхищал основу февральской революции, в сущности его в это правительство приглашали. Последовал отказ, ибо он не верит в этот путь для русского народа – путь традиционно парламентских свобод в рамках либерального буржуазного правительства. В то же время Лиллье одолевают постоянные сомнения и сожаления: прав ли он, отказавшись? Выше или ниже такой свободы народ? Ответа, как видим, нет до сих пор.
Длительные размышления приводят Лиллье к решению осуществить свою «молодую мечту» – увидеть Францию. Презирая мурманских рыбаков – «тупых финнов, хитрых поморов, упрямых карел и грязных лопарей», во Франции он мечтал увидеть «иной народ», «революцию во плоти: живых людей, носящих в себе, на одежде, теле, в душе её высокие заветы». Он едет в Париж за прежними идеями свободы, равенства, братства. Но он опоздал по крайней мере на сто лет. Эти идеи деградировали в обществе наживы: в нём продажно всё – супружество, любовь; ад и рай стали только игрушкой на продажу – кафе райское и адское, смерть тоже – загробное кафе, даже дети уже умеют торговать собой, продажны. Сразу встаёт вопрос: а что было бы, если бы русское общество пошло по этому пути? Европейский расчёт и русское «дикарство» – что дали бы они вкупе? Лиллье отрёкся от этого «мирового ростовщика», вернулся на чужбину, ставшую для него родиной.
«Суровый российский Октябрь» – тоже дитя высоких идей. Лиллье отказывается уйти с интервентами за границу в двадцатом году («У меня нет другого отечества, кроме России»), пытается получить деньги с английского торговца лесом для России («Эти деньги принадлежат моей Родине». И тут же: контрибуция териберского совета и отказ Лиллье отдать совету золото – он хочет сохранить его для чёрных дней России, когда эта власть разорит Россию и уйдёт – её благосостояние придётся восстанавливать.
Разорение фактории и растаскивание богатств и культурных ценностей – книги Вольтера у рыбаков, скрипка Якова Стейнера, цены которой никто не знает, портрет Генриха Наваррского на стене дома, ставшего общежитием сезонников, а потом на стене его комнаты – трагический парадокс истории.
Революция утратила глубинно культурную связь с прошлым, словами Ленина – с «теми богатствами, которые выработало человечество», и что же дальше? Утрачена также и связь на уровне тоже нажитого человечеством за века с Природой, и что же дальше? Эти вопросы поставлены уже тогда. Далее: распад и гибель через образ «гугенота», его муки и метания. Сын – соглашатель, приспособленец, готов служить кому угодно – новой власти, пока выгодно, он – «бездомный щенок», по словам отца, без родины и без идей. Бесплодие Лиллье, у его идей нет наследника. Его бунт: он – русский дворянин! То есть в этом обществе он отказывается видеть общее с идеями свободы, равенства, братства. И далее всё закономерно: попытка побега, неудача, смерть. Побег осуществляет его сын – совсем по другим мотивам и более успешно, чем отец, в чём опять трагический парадокс ситуации.
В центре художественного повествования поставлена проблема природы и вечной работы, природного труда человека: труд лишь тогда продуктивен, когда не оскорбляет природы, понимает её законы. Здесь конфликт с самого начала: прежние боты называли «Палтус», «Канис» (пёс), а теперь всё имени Войкова и Клима Ворошилова. Люди как бы объявили себя начальниками природы. Они изобретают новые способы, новую технику борьбы с ней. На рыбацкий берег тысячами едут и плывут «завы, замы и члены правлений», ударники, комсомольцы, учёные, инженеры для того, чтобы «увеличить улов», «заштопать зияющие прорехи плана», «уничтожить прорыв на рыбном фронте, искоренить рабские навыки в работе»… «Над приезжающими зло издеваются рыбаки: бюрократические выдумки, океан неподвластен завам и замам». Стихийные силы природы борются с «планом» как неким олицетворением бездумного, бездушного, а иногда и преступного отношения к богатствам страны. Рыба упрямо не идёт к «берегам». И когда она пошла – это Природа распорядилась, по своим тайным законам, а люди готовы это объявить своим достижением. Здесь есть уже у Правдухина всё: и услужливое угодничество статистики, науки по указаниям власти; и путаница этих «научных гипотез» и подсчётов – что 1,5, что 15, что 5 – всё едино. И казённый оптимизм по заказу – «промысловая сумма рыбы увеличится колоссально» (увеличилась сумма, дальше некуда…), и все институты, ГОИНы, зарубежные консультанты и неудачные в глазах опытных рыбаков, но одобренные «специалистами» боты, и доклады подробные на совещаниях, а рыбы нет.
Стихия побеждает план. И эта победа тесно переплетается в самом своём существе с жизненной правдой «природных» людей, таких, как Егор Куимов, Сосипатр Хрулёв, Феврония Ивановна. Это не философы, не мыслители, а люди, живущие реальностью бытия, мудростью самой жизни. Их образы прекрасно подобраны и разработаны, каждый несёт свою идею, свой поворот центральной темы.
Егор Куимов: он – Рыбак, Труженик, воплощающий подобно Лиллье идею первопроходцев-тружеников, людей на земле, всё было сделано их руками. Они чуют море, рыбу, погоду, всё знают, они – хранители бесценных знаний труда в природном цикле, будь то крестьяне или рыбаки. Это тоже свод знаний, выработанный человечеством, умно сделанная сеть и скрипка Стейнера здесь равны, это дело рук человеческих, воплощённое Мастерство. Его старая ела, конфискованный бот – для него живое существо; он сожалеет, что бот «Канис» не может подобно собаке сбежать от чужого хозяина. Его приходится позвать, так как конфисковать-то конфисковали, а без капитана и инструктора бот сам не поплывёт, даже акул, мясо которых прежде не ели, надо уметь ловить.
Жизнь Егора Куимова основывается на глубоком религиозном чувстве, одушевляется заветными пророческими словами древней Книги отца, сулящими великие войны, беды, кровь, «забвение и страсть». Вначале им владеет одержимость «безумной идеей Лиллье» – убежать в Норвегию, позже – отказ от неё. Егор, уже давший согласие на побег, в последнюю минуту заколебался. Да, это правда: «Уже не оставалось никаких надежд сколотить прочный свой дом и ходить по земле твёрдой поступью хозяина… Надо бежать. России не будет. По гневу Божию ляжет вместо неё пустырь, мёртвый Грумант». Но с другой стороны: «Как же, однако, русскому человеку жить без России?.. Ведь Россия-то, мы – христиане, крепкая установка государства, мы ещё не похоронили русского Бога. Он, может, должен восстать из мёртвых и выгнать расхитителей из храма. Имущество снова вернуть нам, хозяевам. И тогда дьявольское обернётся Божьим… Нет, Россия жива, и она ещё крепка в корне… Бежать нельзя. Нельзя уходить от родины, особо в тяжёлую годину».
Его держит родина, труд, земная любовь, надежда на потомство, будущего сына, товарищество с рыбаками. Здесь и надежда на то, что они выстоят, победят, у себя на родине, в своём море, и стоицизм. Драматизм происходящего усугубляется тем, что люди нового поколения с лёгкостью разрывают связи с прошлым.
Полная противоположность Егору Куимову – молодой рыбак, комсомолец Ваньша Загрядсков. Он – беспризорник, враг частной собственности и даже личной (понятно, потому что у самого ничего не было), наивный атеист, полон безграничного «шапкозакидательского» оптимизма. Ваньша «безобразно молод, здоров и силён. Жизнь его, как свадебный кубок буржуя, переполнена великою целью – пересоздать, перебутырить этот маленький, жалкий мир. Ваньша будет строить, он построит социализм».
Автор сумел сделать этот образ симпатичным, но показал опасность таких облегчённо-оптимистических иллюзий. Ваньша рвётся в бой, но сразу же на боте запутался в канате, чуть было не угодил на корм акулам, повредил ногу и не может идти на вторую ловлю. Энтузиазма и задору много, толку мало.
Речь Ваньши переполнена именами героев писателей Джека Лондона, Уэллса, Джозефа Конрада, открывателей новых земель («Васька де Гама») и др. Он чувствует себя продолжателем дела Седова, Амундсена, Скотта, горячим участником их подвигов, воображает свою героическую гибель, посмертную славу. В глазах автора этот молодой энтузиазм вызывает доброе чувство, с долей мягкого юмора, но опасность такого романтически-авантюрного, «революционного» витания в облаках – тоже налицо («Акулий промысел – не митинг, тут криком не возьмёшь»).
Очень важен и дорог автору образ ссыльного уральского казака Сосипатра Хрулёва. Это – «арестант, ссыльный раб», обиженный новой властью человек, по вине которой на севере у него умерли сын и жена. Но он труженик, человек слитый с природой, полный интереса к жизни, к тому, как живут люди в других местах, как бы представитель другого региона, и там есть такие, как Егор, народ поймёт друг друга везде. Он сам вызвался идти на акул, которых прежде не видел, и на судне его руки – полезны и важны, он умеет делать дело. Именно он спасает незадачливого Ваньшу. Азартная охота на акул захватывает его своей необычностью, в чём-то сходной, хотя и очень отдалённо, с ловлей «щеврюг» (севрюг) во время весенней плавни. Он тоскует по родным краям – обмоченные морем камни напоминают ему илецкие арбузы на бахче, а серо-зелёная ледниковая возвышенность острова Кильдин – «бархатный потёртый малахай» степняка.
Хрулёв не теряется в шторм, мгновенно схватывает суть ситуации с Лиллье и делает должный выбор. Он отвечает «гугеноту»: «Мы, казаки, завсегда были служаками. Отец мой и дед сгибли в Бухаре, в киргизских степях. Думали – зазря, понапрасну. На проверку вышло – они берегли Рассею. И теперь думаю: отец бьёт молодого сына, если не за дело, то для дела». В Хрулёве воплощён неистребимый дух бунтарства и любви к России, стоицизм и вера в грядущую справедливость. Здесь вера автора в нравственные силы простого человека, а более уповать не на что. Хрулёв верит: надо беречь Россию, пусть трудности, несправедливость, но Россия одна, всё не зря: «Мы и при Екатерине лишались вольности, и Яик у нас она отымала, а потом обошлось. Казакам зазорно своё отечество чужими руками побеждать». В словах Хрулёва – святость чувства Родины, вера в народ, который всё вынесет.
С образом Февроньи Ивановны связаны сокровенные мысли автора о сбережении природы, неискоренимости сложившихся основ народного бытия. Задолго до солженицынской Матрёны («Матрёнин двор»), распутинских Анны («Последний срок») и Дарьи («Прощание с Матёрой») Правдухин создаёт образ русской женщины-праведницы, носительницы нравственных ценностей народа. Февронья Ивановна, «смелая ворожея» – воплощение старой уходящей России, она ухаживает за умирающим Лиллье и гибнет в одну ночь с ним, по слепоте и в душевном волнении зайдя в море, оступившись на берегу. Она – дочь Устиньи Редькиной, первой поселенки, также как Лиллье – первый поселенец – хозяин. С чувством безысходного горя говорит она об оскудении края в будущем, о засилье машин: «Земля наша теперь совсем неплодной станет. Дно у моря по всему бережью порушено, травы с корня стронуты – чем рыбе жить? А эта снасть, травлер, беда чистая. Всю рыбу пертуем губит, не выросши? Не столь улавливают, сколь загубливают. Не стало ни удебной, ни гулебной рыбы-то… Огневался Бог на севодняшних управителей. И  стараются они, и корабли строят, и людей сгоняют на берег со всех концов России, а рыбы нет и нет. Сказано в Писании: «Погань люди есть будут перед последним днём своим».
Глубинный импульс повести – в остром противостоянии Природы и «цивилизации». Обращась к народной мифологии, к «древним книгам», Правдухин высказывает мысль об оскудении земли и ещё шире – всей планеты. Возникает апокалипсический образ «пустой земли»: «Жёны останутся на пустой земле, без мужей, тяжёлые от праздной женской силы. И лютым молчанием им будет вещати пустыня».
Хаосу и враждебным силам, разрушающим природу, жизненные устои рыбаков-поморов, в повести противостоит целительная сила и красота древнего слова-заговора, вложенного в уста Февроньи Ивановны. Это, по сути, единственное «оружие», упование и надежда на исцеление кровоточащих ран жестокого мира: «Выйду в чисто поле, а в чистом поле есть Алатырь-камень, а в Алатыре-камне красная девица держит ниточку золотую, ниточку шёлковую, затягивает, зашивает рану кровавую. Не ходи, руда, не три часа, не три минуты…»
Привычные образы и мотивы заговоров и заклинаний в корне переосмысливаются писателем и из узких рамок быта переносятся им в, казалось бы, несвойственную для них сферу больших социальных и общественных отношений, придавая им характер тревоги и драматизма. Передача противоречий бытия через магическое слово заговора, столь характерная для повести «Гугенот из Териберки», присуща и другим произведениям писателя, особенно тем эпизодам, в которых повествуется о гражданской войне. В одной из ситуаций пьесы «Чёрный яр» Знахарка в традиционную заговорную форму включает совершенно новое нехарактерное содержание. Призывая благодать на смертельно раненного казака, она возлагает на небесные и земные стихии более значительные задачи: «Две сестрицы родные, две зари во дню, на восход-заря, на закат-заря. Обе зари красные, одна заря ясная, другая с протемью. Заря восходная, ясная, восходи, восстань, утоли печали, утиши хворобу раба Божьего Архипа и всех в болезнях сущих. Обе зари заиграйте, утишите от хворобы, от лихого глазу, от нашествия врага. Грядет враг с печатью антихристовой, со двенадцать язык. Люди православные, с ними иноверные – татаровья, кыргызы, иноземные, некрещеные большевики. Тьфу, тьфу, аминь, рассыпься! Развей, господи, их ветром по полю, волной по морю, пылью по всей земле…»
В поэтике повести важное значение придаётся символике: корабль (бот «Канис») как воплощение общества (античный образ), рыба и человек и их борьба – как суть взаимоотношений человека и природы, неизменная и неподвластная человеку стихийная сила океана, мудрая древняя книга, языческая красота устного заговора.
Повесть «Гугенот из Териберки», над которой Правдухин работал так увлечённо и «много, как никогда», не дошла до читателей и не стала предметом научного исследования.
Всё, что мы имеем сегодня, это критические разносы «присяжных» литераторов, напоминающие, скорее всего, доносы и судебные приговоры: «реакционнейшая повесть», «политически вредное произведение» и т.п. Сегодня особенно чётко осознаются причины подобных оценок.
Повесть «Гугенот из Териберки», книги «Годы, тропы, ружьё», «Охотничья юность» приоткрыли духовную сферу Правдухина-эпика и вместе с этим одну из возможностей, одно из направлений развития его таланта. Они закономерно привели писателя к созданию романа о исторических судьбах уральского казачества «Яик уходит в море». Правдухин синтезировал в романе свои многолетние наблюдения над казачьей историей и бытом, развил и углубил те идеи, художественные образы, мотивы и настроения, которые уже содержались в предыдущих его произведениях и прежде всего в книгах «Годы, тропы, ружьё» и «Охотничья юность». Они явились своеобразным подступом к роману, в них – его истоки.
Бесспорно, роман «Яик уходит в море» является самым значительным созданием Правдухина. Работа над ним началась в 1932 году и продолжалась до последних дней жизни писателя.
История создания романа самым тесным образом связана с уральской землёй. Об этом говорит и надпись на экземпляре первого издания романа (1937), подаренного брату Николаю Павловичу: «Дорогому Коке – книгу об Урале, чтобы вспоминал он родную сторону, где мы росли, где видели первые закаты». Непосредственные впечатления детских и юношеских лет, многочисленные поездки по уральским станицам и хуторам, кропотливая работа в архивах Москвы, Уральска, Оренбурга и других городов страны, а главное – неизбывная любовь и привязанность к ставшему родным краю, его истории, людям позволили писателю создать удивительные казачьи типы, характеры, достоверно и убедительно изобразить жизнь на Яике в конце XIX века.
Писатель А.А. Шмаков, хорошо знавший архив семьи Правдухиных, отмечал в предисловии к роману огромную подготовительную работу, предшествовавшую появлению в свет этого произведения. «В черновых записях автора, – писал он, – отмечены все важнейшие события, происходившие год за годом в жизни войскового круга, выписаны народные приметы о погоде, ребячьи игры, забавы молодёжи, различные причитания, песни, присказки, поговорки, образцы речи простого и образованного интеллигентного  казака, росписи икон, знамён, церковных обрядов, войсковых празднеств, знаки отличия казаков того времени и другие детали, передающие колорит эпохи».
Замысел романа об уральском казачестве возник у писателя, по-видимому, ещё в 1927 году. Именно тогда, сообщая брату – Николаю Павловичу о работе над очерками об уральцах, он отметил, что ему «о них бы хотелось написать получше, но очень стесняют крошечные размеры фельетонов». И многозначительно добавил: «Эх, написал бы кто-нибудь русский настоящий роман с русскими живыми людьми, с неприкрашенной правдой!».
С самого начала работы у Правдухина зародились предчувствия драматизма судьбы задуманного романа. «Я сел было писать, – сообщал он Николаю Павловичу 11 октября 1932 года, – что-то вроде романа … Написал пока одну главу, – остальное наброски. Роман пишу о человеке, родившемся в тех же уральских степях. Трудно многое воскресить. Например, – масленичный разгул, сожжение соломы, снопов, – всё это рисуется мне ясно. Если напишу, то, конечно, это не для теперешнего печатания». В другом письме (26 января 1933 г.) опять: «Времена тяжёлые для литературы… Пишешь, а потом руки опускаются. Нет надежд на то, что роман увидит свет…».
В  письмах довольно много подробностей о первоначальном замысле, жанре, названии произведения: «Пишу – что? Ну, пусть роман «Перелёты». Калёный. Детство казачонка, потом вынесенного в мир. Пока еще в Каленом. Передаю казачий замкнутый мир, ищу нитей, связывающих тогда Калёный с миром: приезд наследника, книги, архиерей… какие идеи из большого мира были тогда для нас реальностью? Вот это трудно нащупать… Я, конечно, не боюсь и Таналык несколько перемещать в Калёный и делаю это» (10 декабря 1932 г.). Одновременно с работой над рукописью романа продолжались поиски исторического и фольклорно-этнографического материала. «Много бьюсь над конструкцией вещи, – пишет он в письме 2 марта 1933 г., – история всё ещё не удовлетворяет меня. Много было черновой оснастки, сбора материала. Вчера последний раз был в публичной. Пока с месяц не пойду. Материал неисчерпаем – и чем больше читаешь, тем больше его обнаруживается».
Печатные и архивные источники давали писателю важные, исторически достоверные, но всё же лишь общие знания и представления о таком этническом феномене, как уральское казачество. То своеобразное, специфическое и неповторимое, что было свойственно только уральцам, в большей степени открывалось писателю во время поездок по казачьим станицам. Здесь он наблюдал живые человеческие характеры и типы. «Ищу человека из истории», – обычно заявлял писатель, приезжая в то или иное казачье селение.
Именно здесь он находил недостающие «штрихи к  роману»: историко-событийного характера («картина встречи наследника в Уральске»), фольклорного плана («дико-патриотические рассказы казаков о Туретчине, Хиве»). От старого казака Макария Харлампиевича Трофимова, прослужившего долгие годы «пикетчиком», охранителем северной границы «казачьих пределов», он получил много сведений о взаимоотношениях уральских казаков с самарскими мужиками.
Многое воспринял писатель от своей матери – Анны Нестеровны, талантливой хранительницы казачьей языковой культуры. «Собираю всё, что могу, сообщает он в письме от 24 декабря 1932 г., – от мамы, от семейства Косаревых». Анна Нестеровна была замечательной рассказчицей, её необыкновенная память сберегла ценные житейские наблюдения, занимательные детали старого быта, особенности казачьего говора.
В письмах остались и отклики писателей-современников на роман, в которых сквозит непонимание замысла и в какой-то степени неприятие его творческой манеры: «...Что я делаю? Всё пишу свой ненужный роман. Несовременный, мирный и идиллический. Таково приблизительно мнение Зазубрина и Лидии Николаевны. Впрочем, Зазубрин слышал лишь первые две-три главы. А Л.Н., прочитав две части (двенадцать авторских листов – 238 стр. на машинке), говорит, что трогательно до тоски, но... зачем теперь такие книги? Я уже отнёс свою книгу в издательство, но пишу третью часть. Мой герой Венька уже уехал в город учиться... Роман я пишу с большим удовольствием, но иногда поистине такое впечатление, что пишу я и живу один на земле, потому что я вижу, что кроме меня никому неинтересно, как и что я пишу. Люди уже давно забыли, что можно жить и теми интересами, какие волнуют моего героя. Но я допишу его до конца, так всё-таки верю в глубине души, как Кант, что нравственный закон в человеке и звёзды на небе многовечнее современно громадных вопросов (20 марта 1934 г.).
В работе над романом В.П. Правдухин ориентируется на самые высокие образцы литературы того времени. В частности, на М.А. Шолохова, на его роман «Тихий Дон», отмечая, что из него «и потомкам будет ясно, в какое страшное время мы жили» (31 сентября 1933 г.).
Роман «Яик уходит в море» после длительных мытарств автора всё-таки был опубликован вначале в журнале «Красная новь», потом отдельным изданием. Произведение подверглось самой жёсткой цензуре и беззастенчивым редакторским исправлениям: «Отдыхаю первый день от своего злополучного романа... Больше 150 купюр сделано в нём. Осталось ли что от него? Кое-что осталось. Во всяком случае, пополнее, чем в «Красной нови»... С романом я апеллировал к заведующему Главлито т. Генгулову, только после этого удалось отстоять основное. Хорошо, что успел себе переплести 2 экз.». Но где они, эти экземпляры, дающие наиболее точное представление об авторском замысле? Исчезли где-то в «бездне» НКВД?.. Или, может, когда-то появятся на свет Божий? В Уральске до сих пор существует версия, согласно которой один из этих экземпляров полного, без купюр, романа находился в семье Косаревых, калёновских старожилов. В частности, в семейных воспоминаниях утверждается, что «машинописная копия» произведения была подарена писателем в июле 1937 года Александру Косареву с надписью: «Другу детства Сашке от Валерки». Поиски данного экземпляра книги, к  сожалению, не увенчались успехом.
«Яик уходит в море» – роман многоплановый. В нём отчётливо ощущается установка автора на эпическое осмысление событий, на изображение широких картин народной жизни. Писатель запечатлел сложную и драматическую эпоху в истории уральского казачества, начавшуюся в 1874 году, когда было введено новое Положение о военном и хозяйственном управлении края. Согласно этой «царской грамоте» устанавливалась всеобщая воинская повинность, отменялась исконная наёмка и значительно ограничивалось хозяйственное самоуправление. Резкое неприятие Положения, бунтарское отстаивание вековых привилегий вылилось в движение, сравнимое в казачьей истории с событиями пугачёвского времени.
Исследователи творчества писателя по-разному трактуют жанр правдухинского произведения.
А.А. Шмаков в своём обстоятельном предисловии к роману определяет его жанр как роман-эпопею. Сходное толкование находим и у Е.Н. Пермитина: «большой, многоплановый роман-эпопея». Л. Якимова судит его по законам другого жанра, а именно социально-исторического романа, полагая, что «при наличии большого числа эпически развёрнутых картин жизнь казачества пока ещё не выведена в широкую сферу общерусской действительности, локализована главным образом в рамках его собственных социальных и исторических проблем». Впрочем, и в последнем определении эпический характер романа не отрицается.
Некоторый разнобой в определении жанра романа проистекает, по всей видимости, из-за тех искажений и сокращений текста романа, которым он подвергся со стороны цензуры и редакторских правок. Идеологические установки 30-х годов явно довлели над автором и его произведением. Из текста изымались «чаще всего авторские мысли, лирические отступления», «вырывалось самое личное, интимное». С горечью писатель констатировал: «Ведь в «Красной нови» – ровно его (романа – Н.Щ.) половина, его социальное острие, скелет, а то, что я считаю ароматом, это читателю неизвестно». В связи с этим создаётся впечатление некоторой незавершённости произведения, недописанности того или иного образа. Чувство неудовлетворённости и отсутствие надежды на издание романа в том виде, как он был написан, подтолкнули писателя к мысли о его продолжении. В очередном письме к Николаю Павловичу, своему бессменному «консультанту», он сообщал: «У меня сейчас такая тяжёлая полоса жизни, состояния, что никак не могу справиться с ней... Писать сейчас не могу. Хаживал до болезни было в публичную библиотеку. Готовить материал для второй книги об Яике. Начал было входить в работу. Сейчас захворал... Но оказалось даже в публичной библиотеке нет за 1894-1900 гг., а может быть и дальше «Уральских войсковых ведомостей». А это мой в основном материал. Нет ли в Оренбурге каких-нибудь архивов газет?.. Теперь задача моя набраться духу – и писать дальше. Презреть действительность! Трудновато. Но надо. Иначе нечего болтаться на этой «милой земле».
Трагическое восприятие писателем современного ему мира, несомненно, отразилось на художественной ткани романа. Многочисленные картины неповиновения приказам и распоряжениям властей из центра, размежевания казаков на богатеев и бедняков («Мы-де – красная рыба, а вы – чебак да подлещик»), – ощущаются как аллюзии событиям недавно закончившейся братоубийственной гражданской войны на Урале. Несомненен современный подтекст во фразах типа: «Казаки не хотят стать на одну линию с мужиками. И ведь не один посёлок подымется защищать себя, а всё войско – от Илека до Гурьева»; «Не принявших новое Положение осуждать военно-полевым судом в двадцать четыре часа на расстрел»; «Забирайте у них всё. Под метёлку!.. Ишь, нагуляли брюхо-то!».
Огромный жизненный материал, вошедший в книгу, позволил писателю правдиво показать трагичность положения, в котором оказалось уральское казачество в последние три десятилетия XIX века. Трагический отсвет событий на Урале падает в первую очередь на судьбы главных героев – Василиста, Насти и Лушки Алаторцевых. Тревога и напряжённость атмосферы, в которой они постоянно находятся, акцентированы уже в самом начале повествования. Роман открывается широкой эпической картиной победного возвращения казаков посёлка Соколиный из Хивинского похода.
В описании преобладают два мотива. Первый – яркий, мажорный; в нём радость встречи с родиной, семьёй выливается в буйное языческое празднество чувств, в пляску отчаянного казачка и лихую «страстную бышеньку», стариннейшего танца «степных разбойников»: «Какой гвалт, какой радостный ор стоял над полями! Земля была готова взорваться от радости!». Но именно в момент праздничного безудержного веселья начинают звучать драматические ноты, в основе которых лежит понимание непрочности положения героев романа, предчувствие смут, волнений и перемен на многострадальной казачьей земле: «Больше сотни казачек пляшут сейчас на лугу, взмахивая цветными платками. Вокруг них в восторге взмётываются и бьют подборами о землю мужчины. Давно не стало отдельных людей, всё слилось в один цветной хоровод. Вот уж в самом деле неразлучимый поселковый мир, единая весело гуляющая команда, нерушимое войско, навеки сжившаяся семья!.. Так казалось тогда многим соколинцам».
Безмятежному, наполненному светлыми ожиданиями и надеждами времени противостоит широкая социальная действительность, в которой происходят значительные изменения, не всегда осознаваемые персонажами. Казаки, возвращаясь из похода, испытывают не только чувство радости: они везут с собой сообщение о гибели товарищей, которые уже «никогда не вернутся в родительский дом свой». Трагедийное начало в романе усиливает плач казачки Васёны Ахилловны о погибшем муже, ходившем в поход по найму. Это плач не только о близком и родном человеке, но и горевание о всей пролитой в азиатской степи казацкой крови, о вдовстве и сиротстве: «И зачем ты, бедность наша, сгубила его. Зачем нужда крайняя угнала его из дому? И зачем ты, Устинька, продал себя? Зачем живот и сердце свои променял на богачество? Ой, да на кого же ты меня, утроба ты моя, покинул? Кто закрыл карие твои очи, солнце моё, в чужой стороне? Кто засыпал тебя землёю, горюч-песком, моего сокола, в басурманской степи? Ненаглядный ты мой, месяц и солнце моё, розовые щёки, плоть моя пахучая, ненасытная... Зиму и лето буду плакать о тебе, аромат-красное яблоко! Сердце моё не остынет к тебе, я всегда буду горевать о потере милого друга, я не забуду вершины бровей твоих!..».
Так в начальных главах романа переплетаются мотивы счастья и горя, торжества и печали. Всё это и составляет общее представление о казачьей, народной жизни. В дальнейшем мотив горя и печали всё более усиливается, становясь одним из центральных в произведении. Радость встречи лишь на короткий миг заслоняет сложности и трудности хуторской жизни, остроту социальных и сословных отношений среди казаков и «иногородних». Час встречи и радости примиряет бедных и богатых, но буквально лишь на один день: обитатели Соколиного не могут скрыть социальных различий между собой, классовые противоречия довольно быстро и остро заявляют о себе, заставляя героев романа определять своё отношение к общим вопросам бытия.
Для Правдухина судьба посёлка не может быть понята вне общерусских процессов: он постоянно соотносит жизнь и быт Соколиного с общими тенденциями жизни в стране. Во многих эпизодах писатель подчёркивает, как приходят в противоречие «естественные» стремления казаков, рождённые их трудовой   сущностью, с политическими представлениями «официальной» России, с политикой властей, с настроениями офицерской среды и чиновничества.
Многое в поведении героев романа может быть объяснено только тем, что они, занятые постоянной трудовой деятельностью, руководствуются в своём поведении народной этикой, а не только сословными представлениями. Сопротивление казаков новой царской реформе представляется писателю естественной попыткой трудовых масс противостоять эгоизму и жестокости государственной машины. Но одновременно писатель понимает, что в этом акте   сопротивления властям переплетаются сложные социально-психологические и мировоззренческие причины и явления. Ведь в отказе подчиняться требованиям царской реформы видится не только желание сохранить чувство и состояние независимости, но и стремление «уберечь» некоторые консервативные настроения и позиции.
В своём стремлении выделить, подчеркнуть социальные аспекты казачьей жизни Правдухин перекликается с М.А. Шолоховым: их объединяет желание раскрыть действительность в противоречивом разнообразии и сложных фактах. При этом совершенно очевидно, что симпатии автора целиком на стороне трудового начала, творческого, утверждающего новые, справедливые основы действительности. Как и в «Тихом Доне» Шолохова, в романе  Правдухина казачья среда изображается социально неоднородной.  Но в шолоховском произведении классовое расслоение выявлено более заметно и определённо, – в то время как в романе  Правдухина раскрывается, может быть, начальный период этого процесса, когда социальные противоречия так чётко ещё не обозначились. Но процесс классового расслоения уже сказывается на судьбах отдельных героев: он приводит любимых к разрыву, рушит соседство и родство, рождает взаимную ненависть, когда «верные» казаки грабят «смутьянов», жестоко расправляются над «противниками».
Новые общественные порядки резко отзываются в судьбе главных героев, круто меняют их жизненные пути. То, что для них совсем недавно казалось незыблемым и вечным, перестало быть таковым. Не сбываются их мечты о простом человеческом счастье, любви, семейном достатке. Рушится любовь Василиста к Лизаньке Гагушиной и Насти к Климентию Вязниковцеву. Их стихийная тяга к правде, справедливости, согласию и добру разбивается о жестокие законы действительности. Радостные и яркие предчувствия будущего сменяются горькими разочарованиями, утратами. Настя, любившая Климентия, под влиянием событий начинает испытывать к нему чувство острой ненависти: он «против казаков поступил нехорошо», предал беглых соколинцев, среди которых оказался и её отец. Настя убивает своего возлюбленного – «песёнка шершавенького», мстя за отца, и сама вскоре умирает от горячки.
Трагически складывается судьба Луши, самой младшей из Алаторцевых, с образом которой наиболее полно связано авторское представление о положительном в казачьем быту и социальном устройстве жизни. Её образ воплощает собирательный характер уральской казачки, красивой, смелой и дерзкой, отвергающей бытовые условности, сословные предрассудки и религиозную нетерпимость, сковывающие её самостоятельность и свободу.
Драматизм жизненного пути Луши обозначен уже в начале романа. Юной казачке, глядя на радостное и буйное состояние взрослых во время встречи хивинских героев, «хотелось плакать от горечи и щемящего, смутного счастья, нахлынувшего на неё, – от предчувствия своего будущего, которое неизбежно будет также безумно, тревожно и страстно, как это сегодняшнее гульбище, как эта старинная пляска бышенька».
Стремление героини к нормальным человеческим отношениям и нравственной чистоте разбивается о ложь и лицемерие несправедливого мира: обрести личное счастье в этих условиях оказывается невозможно.
Под воздействием противоречивой действительно сменяется характер героини, она проходит сложный путь нравственного обновления, утверждая своё право на любовь, что в её представлении является основным требованием и содержанием человеческого существования. Счастье любви она воспринимает «как самое большое и самое высокое, что дано человеку на земле». Лицемерие, притворство, обман – всё это отвергается Лушей как нечто противоречащее человеческому, подлинно гуманному в жизни. Но её любовь к Григорию Вязниковцеву оказывается двойственной и внутренне противоречивой. С одной стороны, влечёт к нему страсть и жажда материнства, желание быть рядом с любимым, быть нужной, необходимой ему; с другой стороны, она ненавидит его, как человека, неправедно разбогатевшего, оторванного от казачьей среды, уверенного в том, что с помощью денег можно купить всё: и любовь, и благополучие, и счастье. «Григорий, замечает автор, давно не верит ни в какие силы на свете, кроме богатства». Луша не может примириться с его жестокостью и лицемерием. Её душа протестует против суждений Вязниковцева, их цинизма и бесчеловечности. Этот жизненный путь не устраивает казачку ещё и потому, что это путь разрыва с близкими и родными ей людьми, с братом Василистом и бедными станичниками, презираемыми Григорием Вязниковцевым. Но Лушка не принимает любовь и попа Кирилла Шальнова, весёлого, жизнерадостного, умного и жестокого человека, давно потерявшего веру в добро и справедливость, в Бога и чёрта: поп исповедует довольно примитивный, звериный принцип, в котором чувствуются идеи философии сверхчеловека. Охваченный бурным чувством к любимой женщине, он утверждает: «Чёрные железные ворота ждут… в будущем. Они захлопнутся наглухо, навечно. Навсегда! Какие там к чёрту рай, Бог, добро? Это даже не призраки и не тени. Есть земля, тело, страсть, кровь, трава, звери, люди, женщины, солнце – и больше ничего! Надо по-звериному бороться за своё счастье и не гоняться за привидениями».
Прямо противоположные по своим взглядам люди, внешне противостоящие друг другу, Григорий и Кирилл, внутренне оказываются близки друг другу, так как в основе их мировоззрения лежит желание самоутверждения, стремление доказать свою исключительность, отрицание норм человеческой, трудовой морали. Эту внутреннюю близость различных характеров осознаёт Луша, отвергающая их любовь. Луша протестует против антигуманного начала в жизни. Но её протест не поднимается выше стремлений и желаний. Писатель исторически и психологически точен, показывая и подчёркивая эту ограниченность героини, поскольку она не могла подняться выше нравственных (не говоря уже о социальных и политических) представлений времени.
Вообще следует заметить, что Правдухин не скрывает слабостей и недостатков своих героев, их одностороннего понимания законов жизни, – всего того, что определялось историческими условиями времени. Но одновременно писатель чрезвычайно  внимателен и к тому новому, что появляется в казачьей жизни, в отношении  героев к социальной действительности: ведь это новое обещает качественные перемены в мировоззрении героев и торжество идей справедливости и добра в будущем, дружбы и согласия (Асан-Галей, Адиль).
Роман насыщен бытовыми массовыми картинами, связанными преимущественно с казачьей историей, природой, степью, рекой: это традиционные рыбные ловли – багренье и плавня, масленичные гульбища, кулачные бои между «согласниками» и «уходцами», встреча с казаками наследника в Уральске. В них наиболее чётко  выступает казачий характер. Подробно описывая героев во время работы и праздника, на сходе и в частной семейной жизни, писатель останавливается на каждой детали, внешне кажущейся незначительной, но на самом деле позволяющей глубже понять и раскрыть характеры казаков и смысл социальных событий.
Роман «Яик уходит в море» щедро насыщен казачьим фольклором. На страницах книги звучат казачьи песни – военные и бытовые, лирические и сатирические. В них слышатся голос и оценки народных масс, их отношение к различным, преимущественно социальным, событиям, высказывается народное мнение по поводу  всего происходящего в жизни. Думается, что народнопоэтическая струя, столь сильно заявившая о себе на страницах правдухинского произведения, сближает «Яик уходит в море» – и в этом отношении – с романом М.А. Шолохова «Тихий Дон». Писатель придавал народнопоэтическим источникам первостепенное значение. Так, например, рецензируя роман С. Клычкова «Сахарный немец», Правдухин увидел его главное достоинство, его «сильную сторону» в том, что он имеет «глубокое национальное лицо», «русские корни», в том, что он написан «на редкость крепким, подлинно русским, глубоко народным языком». В.П. Правдухин подчёркивал, что образность речи романа Клычкова, «её близость к старинным сказаниям просто потрясает». В своём романе Правдухин стремится именно к такому художественному освоению действительности.
С самого начала романа писатель, пользуясь народнопоэтическими произведениями, подчёркивает эпический размах своего романа. На нескольких страницах дана поэтическая картина истории яицкого казачества. Писатель даёт свою концепцию роли казаков в освоении края. Он охватывает историю от первых поселенцев на Яике до конца XIX века.  «Старинные песни рассказывают, – пишет он, – что ещё в 1380 году казаки дрались на Куликовом поле с татарами, а в средине шестнадцатого столетия брали у них Казань.
Пусть расчётливая Москва относит начало Уральского войска к 1591 году, – они-то сами знают, что их бабка Гугниха гораздо раньше пришла на Яик. Больше трёх веков бились казаки, отстаивая свою жизнь перед азиатами и свою волю перед Москвою. Сторожевые псы молодого государства на рубеже Европы и Азии, они участвовали во всех войнах России. Не раз побывали в Туретчине, бились со шведами под Полтавою, – там, по преданию, их немудрящий на вид Рыжечка Заморёнов сразил шведского богатыря...».
Писатель использует приёмы народных преданий, легенд, сказок при создании собирательного образа. Таковы в романе Ивей Маркович, старик Инька-немец. Иканский герой Ивей Маркович рисуется автором по канонам народного предания о Рыжечке Заморёнове. «Был с ними, – пишет автор, – и шустрый Ивей Маркович Доброй-Матери. Не хотели было его нанимать за карликовый рост на военную службу, но как оставишь на печке чуть ли не лучшего джигита в крае, и разве он отстанет от своих закадычных друзей? А главное – он чуть не единственный на всю область иканский герой».
Значительную смысловую и художественную нагрузку несут в романе и казачьи песни. Народно-песенная стихия зримо выступает во многих эпизодах произведения, особенно ярко в сцене возвращения казаков из Хивинского похода. Естественно, что это песня о родном крае, о родном Яикушке. Подъезжая к Соколиному посёлку, казаки запевают старинную песню о том, как рос на казачьих слезах и крови уральский край. Песня наиболее чётко раскрывает душевное состояние персонажей: она позволяет писателю достичь точности и глубины отображения действительности. В песне, как и в жизни, Яик – символ Родины. «Вспоминая на чужбине родину, – пишет Правдухин, – казак редко помянет дом или двор; нет, он взгрустнёт об Яике, сыне Горыныче, о солёных степях и реже о своей любимой душеньке».
Большую роль песня играет в изображении внутреннего мира персонажей. Василист Алаторцев – один из основных героев романа – тяжело переживает высылку родных в Туркестан, чувствует себя как птица, потерявшая гнездо. Чрезвычайно гармонирует с его состоянием старинная казачья песня:

Как на этой на берёзыньке
Гнездо было соколиное.
Разорёно было это тёпло
гнёздышко
Оно понапрасну…

Он без конца повторял эти строки. «И от ласкового слова «берёзынька», оттого, что под соколиным гнездом он разумел свой дом, оттого, что гнездо было разорёно понапрасну, – ему становилось ещё грустнее, слёзы выступали открыто на его глазах. Но странно, это давало большое облегчение».
В ряде случаев песни предваряют драматические повороты сюжета и трагичность человеческих судеб. Так, в романе писатель привёл отрывки из бытовавшей в семье Правдухиных песни «Вот бежит, бежит река». Она звучит на плавне во время первой встречи Луши Алаторцевой с «русокудрявым хорунжием», ставшим её мужем. Рассказывается нехитрая, казалось бы, история:

Вот бежит, бежит река
С гор и до потока.
А за дивчиной казак
Гонится далёко.
Стой, казак и дочь моя!
Слушайся совета,
Ведь казаки все уйдут, -
Вспомнишь поздно это!..
Вот казак её догнал
И увёз с собою,
Но её пред алтарём
Не назвал женою.
Вот проходит год, другой,
Дочь идёт уныло,
На руках у ней лежит
Казачёнок милый...

Однако этот песенный сюжет под пером писателя вырастает в большое повествование о судьбе главной героини, оставшейся в конце романа в одиночестве с ребёнком на руках, сполна выпившей свою чашу «злого и чёрного вина жизни».
Как видим, Правдухин с большим мастерством пользуется казачьей песней. Обращение к песне позволило ему рельефнее описать жизнь казачества, его быт, обычаи, традиции, изобразить духовный мир казака и казачки.
В  романе  остро  ощущается  присутствие  лирического  начала, свидетельствующего о глубокой заинтересованности писателя в изображаемом: он взволнованно описывает красоту уральской степи, восторженно прославляет мощь Яика-Горыныча. Правдухин в произведении остаётся верен той интонации, той творческой манере, какая выразилась и в его очерках. Он тонко чувствует мир природы, его любимые герои живут в полном единении с ней, понимая красоту и выразительность родного края. Роман невозможно представить без тех многочисленных пейзажных картин, которые придают произведению особую эмоциональность. Мы привычно говорим (и говорим совершенно справедливо) о шолоховском пейзаже, в котором запечатлено разнообразие и богатство донской природы в разные времена года. Но можно и нужно говорить о пейзаже в произведениях Правдухина, особенно в его романе «Яик уходит в море», – пейзаже, отмеченном тонкостью восприятия красок, меткостью деталей, оттенков и др. Например: «Венька положил голову на живот Алёше и таращится вверх, на высокую осинку с изогнутым стволом. Занятно видеть, как её белые снизу листья коробятся от огня и покрываются известковой, пупырчатой изморозью. А там, в вышине, в тёмных пролётах деревьев повисли свежие, словно жабры живых рыб, янтарные звёзды. Они плывут стаями по синей старице неба. Их огнями искрится огромное, чёрно-бирюзовое море над Бухарской стороною. Весь мир тепло горит и движется. Казачонок не сознаёт его вечного бега, но в то же время чувствует, как он сам несётся куда-то в даль, как кровь струится и бежит вперёд, перешёптывается с этим большим потоком времени...».
Думается, что в той большой литературе, которая посвящена изображению Приуралья, истории и быту уральских казаков, роман Правдухина по праву занимает центральное место – по широте и глубине понимания социальной и психологической действительности, по умению передать особенности душевного «строя» своих героев, по способности передать богатый и своеобразный говор уральских казаков. Опыт Правдухина в работе над разговорным языком не потерял своего значения для современной литературы.
Роману «Яик уходит в море» и его автору явно не повезло в истории нашей литературы. Давно известный читателю старшего поколения, роман был вторично опубликован лишь в 1968 году, и молодой читатель вынужден заново открывать его для себя. Свыше 30 лет забвения не могли не сказаться на читательском восприятии произведения: многое стало восприниматься иначе, более глубоко, чем в 30-е годы, некоторые проблемы потеряли свою значительность и актуальность. Но в главном – в изображении исторических судеб народа, в освещении сложности и противоречивости социального процесса, в стремлении показать интересные характеры и раскрыть мир, малоизвестный широкому читателю, – во всём этом роман Правдухина имеет исключительное не только познавательное, но и художественное значение.
Последним произведением Правдухина, его лебединой песней, стала повесть «Школа на Маяке». Повесть удалось опубликовать, хотя и с большими сокращениями, в 1979 году.
В основу повести положены реальные факты из жизни учительницы Анны Князевой, бывшей беспризорницы. Основа повести – борьба с беспризорничеством и безнадзорностью, в которой Правдухин принимал самое горячее участие, когда жил в Челябинске в 1919-1920 годах. В «Школе на Маяке» воспроизведены эпизоды, показывающие трудовое воспитание в Тургоякской детской колонии и Челябинском детдоме. Историю создания этого произведения восстановить сейчас очень трудно. В письмах Правдухина об этом ничего не говорится. О повести есть единственное свидетельство М.П. Подкорытова, бывшего учителя литературы из г. Копейска Челябинской области: «Летом 1937 года в автобусе, шедшем из Челябинска в Копейск, я встретил Валериана Павловича. Я узнал его сразу. Он рассказал мне, что кончается его командировка в Копейск. Копейская школа № 1 заняла первое место в соревновании школ РСФСР, и Правдухин в течение месяца написал книгу об опыте этой школы под заглавием «Школа на Маяке».
Однако содержание повести значительно шире «опыта» образцовой школы города Копейска. И, разумеется, повесть создавалась не «в течение месяца». Как можно предположить, сюжет повести вынашивался писателем в течение длительного времени. А поездка в Копейск, во время которой он познакомился с передовой учительницей Князевой, дала ему необходимый материал для завершения своего произведения. Как художественно-документальное произведение «Школа на Маяке» стоит в ряду других книг того времени, посвящённых детству и юности первых послереволюционных поколений, формированию и становлению советской воспитательной системы: Л. Сейфуллина «Правонарушители» (1922), Г. Белых, А. Пантелеев «Республика ШКИД» (1928), А. Макаренко «Педагогическая поэма» (1935). Вместе с тем некоторые проблемы школы первых пятилеток в повести поставлены сложнее, глубже и драматичнее. В этом смысле повесть интересна и сейчас. По всей вероятности, писатель не успел завершить работу над повестью. Поэтому ей, к сожалению, присущи некоторые недостатки литературы тех лет – прямолинейность и схематизм, декларативность и поверхностность в раскрытии характеров и действительности.
Но тем не менее повесть не утратила своей злободневности и интереса для современного читателя. И в наше время актуально звучат слова главной героини этого интересного произведения: «Я на собственной шкуре узнала, что школа кровно связана со всей окружающей жизнью. А я хотела думать, что это милый островок и что его можно, независимо ни от чего, сделать красивым и культурным. Нелепая мечта! Школа – это миниатюрный слепок общества, и, борясь за хорошую школу, волей-неволей мы боремся против всего косного и мерзкого, что ещё есть в окружающей среде».
Прошло 70 лет со дня мученической смерти Валериана Павловича Правдухина в застенках ГУЛАГа. Он погиб не ослабевшим, не сломленным ужасом тогдашней действительности, до конца своей недолгой жизни сохранив веру в живительную силу творчества, «в восстание слова, подлинного и первичного, как чувство».
До сих пор не определён масштаб творческого наследия писателя. Но живое присутствие его в русской литературе будет постоянно обнаруживаться и ощущаться, пока не предстанет в полном объёме.   

* Выражаю искреннюю благодарность Елене Цезаревне Чуковской за предоставленную возможность ознакомиться с дневником К.И. Чуковского.

Альманах «Гостиный двор». Оренбург,  №25, 2012.

---вернуться к оглавлению---