ГОРЫНЫЧЪ

краеведческий сборник

А.Комаров(Уральск)

 Дед мой Ликсандрышка Филимонов.

 

     В девяностых годах работаля в Оренбургском архиве, искал материалы первого настоятеля храма Христа-Спасителя Крашенинникова, который в конце позапрошлого века был миссионером в казахских степях. Миссия его, прямо надо сказать, колониалистская была неудачной, да и сам он признавал в своих очерках, опубликовавшихся в епархиальных альманахах вполне откровенно, что казахов обратить в православие удавалось редко. Видимо, сам образ жизни степняка не располагал к этому, а те, кто принимал таинство крещения, продолжали есть мясо в пост, хоть и каялись при этом.

Дед мой тогда служил линейным казаком в Кожехаровской станице. Попался мне материал - донос местного   священника единоверческой церкви, кто из станичников не посещает официальную церковь, а молится по молельным домам, т.е. остался старовером. Много Филимоновых. Мама моя и её сестра также не ходили в церковь.

В казачьей семье деда было пятеро детей. Три казака и две казачки. Богачами не были, но строевого коня для старшего сына дед держал. «У меня карего не запрягайте, - кричал дед, - старшему скоро служить. В пахоту нитоли пойдёт, позор». И не запрягали для хозяйственных нужд, а вот на масленицу или багренье вот тут уже карего подъяровывали.

Багренье уральских казаков.

«Багренье, багренье одно каравоженье». Задолго до зари никто в доме уже не спал. Ну, с Богом. Дед в огромном тулупе, в белых холщовых шароварах на карем уносился со старшими братьями в морозную мглу, а мама зажигала лампаду и пада­ла на колени перед образами и не вставала, пока папа не возвращался. «Мы, девчонки, - вспоминала она, - кидались к нему, отдирали сосульки с бороды. Он одаривал нас подарками. При­меряли яркую материю, сосали леденцы. Осётр был продан уже на ятовях. Папа любил нас, двух девчонок. «У меня девчат не мытрафырьте, - сердито покрикивал на старших сыновей, - им ещё хватит!»

Но детство прошло, а отрочество началось с гражданской войны. Никто не знал, какая утром будет власть: белая или красная. Толстовцы обязали всех готовиться к отступу. Дед отказался,у него болели ноги, и он ходил на костылях. Повели на площадь пороть, но увидели, что идти он не может, оставили. Погибли бы, конечно, все там в Гурьеве на Жилой Косе.

Ворвались как-то красные, мать вынесла в кубатке молоко. «Пей сама, - кричал красный командир, - отравить хочешь». И пила, а уж только потом пил командир. Красноармейцы вечерами делили золотые монеты, часы, угощали девчат сахаром. Начался голод. Старшие братья, так и не начав службу, умерли от тифа. Болели и мы, вспоминает мама, - но выжили. Папа поехал рыбу удить и утонул. «Смотри Маричка, - сказали соседи маме, - лошадь то с телегой пришла, а Ликсандрышки-то нет». Началось людоедство.

Не   помню,    чем    это кончилось.    Бродившая   в окрестностях  банда   разобрала стену база и увела корову.  Остался  верблюд. Его пытались отнять какие-то военные, которые маму заставили везти в Лбищенск. Это в 16 километрах от Кожехарово. Они говорили по-казахски, а мама знала этот язык и сказала им об этом. Побоялись чтоли маму сбросить под яр, как сговаривались. Выжили, семья стала маленькой: две сестры, младший брат Ваня и мама.

Стали давать американский паёк АРА:. чашечку какао, белый-белый хлеб и на нём «притычка» - кусочек сальца. Кто-то пустил слух, что это человеческий и некоторые не брали, но паёк помог.

Всё выправилось постепенно. Стали давать землю, быстро развели скот. Церковь превратилась в зерносклад. На бухарской стороне стали строить мясосовхоз №458, и мама с сестрой и братом поехали туда, начиналась советская жизнь, откры­вались курсы для неграмотных, появились первые комсомольцы, гордые и заносчи­вые.

Маму отдали в Чапаев к двоюродной тётке. И батрачила она на неё до 1929 года, выращивала табун скота, который с началом коллективизации порезали и выбросили под яр. Там и появился в 1930 году странный ссыльный парень из Ленинграда. Он жил у тётки на квартире, пригляделся к красивой работящей казачке и придложил ей выйти за него замуж. Это был мой отец - выпускник Ленинградского политехнического института, сын петербургского купца, социал-демократ. Началась жизнь, полная любви и страданий вплоть до хрущёвских времён и XX съезда КПСС.

...Мне иногда снится мой дед, которого я никогда не видел. Он зовёт меня во сне: «Скажи, напиши, не забудь». Я просыпаюсь. И вскоре снова вот он, маленького роста, широкоплечий с длинным носом и чёрными-чёрными волосами лежит, при­жавшись к гриве коня и выставив длиннющую пику в казачьей руке во время Брусиловского прорыва. То из берданки бьёт по хивинцам под Иканом (там среди погибших есть Иван Филимонов), а он тогда ещё и под стол едва ли ходил. То он гордо восседает на коне своём во время парадной встречи цесаревича Николая Александровича. То вижу деда на сопках Манчжурии, то под Мукденом, прикрывающим отступающие русские армии. Да, это мой дед - линейный казак из Кожехарова. Ещё недавно стоял его саманный дом на берегу Ерика. «Напиши, напиши. Я был, я сражался, я верил, что Уральское войско навсегда. Не моя вина, что так получилось. Но ты, внук, напиши».

 "Казачьи ведомости", Уральск, № 1, 2011

 

---вернуться к оглавлению---