ГОРЫНЫЧЪ

краеведческий сборник

    К. Н. Хагондоков 

УРАЛЬЦЫ НА ОХРАНЕ КИТАЙСКО-ВОСТОЧНОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ

УРАЛЬЦЫ НА ОХРАНЕ КИТАЙСКО-ВОСТОЧНОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ
Иллюстрация к статье в газете "Казачий союз" Париж, № 11 за 1952 год

Знаете ли вы уральских казаков?

Конечно, вы их знаете! Многие из вас видели в Петербурге гвардейскую уральскую сотню; изредка встречали их по России, с их малиновыми лампасами и в больших черных папахах. Вы знаете, что уральские казаки живут на Урале, занимаются рыболовством, да вот, вероятно, и всё, что вам известно об этих подлинных великороссах-степняках, лихих наездниках и удалых богатырях.

Я не казак и, тем более, не уралец. Я никогда не служил в уральских сотнях, но видел их во время постройки китайско-восточной железной дороги, в охранной страже, и во время японской войны.

Мои воспоминания об уральских казаках, полные уважения и восхищения перед их высокой духовной и воинской доблестью и добродушного отношения к их человеческим слабостям и бытовым особенностям, не должны быть заподозрены хотя бы в малой степени пристрастности. Разве только, по давности прошедшего времени, привру, «как очевидец», т.е., скажу не всю правду в точности, а, что-то, к глубокому моему сожалению, упущу.

За одно ручаюсь: ничего не прибавлю и не подкрашу. Да этого и не нужно, — слишком красочная фигура уральский казак! Ее надо только показать такою, какая она есть, чтобы заставить русских людей ею гордиться и любоваться.

Как-то, во время японской войны, я рассказывал в кружке офицеров кое-какие эпизоды из службы уральцев в Маньчжурии. Среди них были два-три офицера Уральского казачьего войска.

Когда я кончил свой рассказ, уральцы подошли и сердечно меня благодарили за лестное слово об их «жнаменитом войшке» (уральцы всегда произносят «с», как «ш»). При этом они выразили мне свое горячее сожаление, что ни я, и никто другой ничего подобного об их войске не напишет, и никто и никогда не узнает «каки-таки были уральшкие казаки!»

Я сказал, что когда-нибудь, быть может, я и соберусь написать эти рассказы.

Прошло с тех пор почти сорок лет. Многие и ужасные события пронеслись смерчем над Россией. Нет больше скромных с виду и блиставших величественной доблестью духа Русских витязей уральских казаков. Нет больше славного Уральского (Яицкого) казачьего войска.

Но жива слава, живы еще воспоминания об Урале, об Яике, о казаках уральских, и пусть эти воспоминания, в меру моих слабых сил, послужат славе заслуг и подвигов, совершенных уральцами, в назидание потомству и в усладу разметенным по свету старикам яицким казакам.

 

* * *
 

В 1898 г. был решен вопрос о постройке Китайско-Восточной ж. д. и, одновременно, о сформировании ее Охранной стражи, в составе 15-и казачьих сотен.

Офицеры и казаки приглашаются по «вольному найму».

В общем сотен было сформировано — 4 донских, 4 кубанских, 2 терских, 4 оренбургских и 1 уральская.

Всем этим сотням были присвоены порядковые номера и сотни именовались; такой-то сотня Охр. Стр. Кит.-Вост. ж. д.».

Уральской сотне выпал № 13.

Форма одежды Охр. Стражи была установлена: папаха с желтым верхом или фуражка с желтым околышем; на них кокарда — медная овальная бляха с изображением на ней дракона, черный мундир образна пограничной стражи с отложным воротником, серо-синие шаровары без лампасов. Выпушки желтого цвета. Казаки без погон; у офицеров, вместо погон, филиграновые золотые шнуры. Шашка, винтовка, снаряжение и шинель — драгунские. Зимой полушубки. Седловка казачья. В общем — маскарад наемной стражи.

Срок службы по контракту, если помню, — 4 года. Жалованье — рядовым казакам — 20 руб., отделенным урядникам — 25 руб., взводным — 30 руб., вахмистрам — 40 руб. в месяц; казарменное расположение; на продовольствие — кормовые деньги. Фураж и кони — казенные.

Сотни выступили с места формирования пешими до Одессы, а о пуда во Владивосток и до Харбина на пароходах. Лошадей должны были купить в Монголии, по прибытии в  Маньчжурию. Офицеры приглашались по личному выбору начальника Охр. Стражи, пехотного полковника А.А. Гернгроса. Поэтому большинство офицерского состава Охр. стражи были «солдатские» офицеры.

Очевидно, полковник не весьма беспокоился вопросом, как солдатские сотники и есаулы справятся с задачей командовать казаками, особливо имея в виду, что многие офицеры были пехотные.

Командиром 13-ой сотни был назначен капитан л.-гв. Павловского полка, Н. Н. Якимовский.

Нужно заметить, что в эту пору Павловским полком командовал ген.-майор Мевес, и полк отличался чрезвычайной строгостью внутреннего и служебного уклада жизни и муштровкой. Дисциплина в полку была жесточайше суровой.

Капитан Якимовский был блестящий гвардейский офицер, щегольски одетый, высокий, светлый блондин, с пышными усами и бородкой под генерала Буланже, с чисто выбритыми щеками, полный, выхоленный. Не могу его себе представить без сигары. Очень светский и отлично воспитанный человек прекрасный товарищ. Говорил с манерой золотой молодежи; не скажет, бывало, «послушайте!», а как-то — «пяслушайте!» и т. п.

Вот этому капитану блистательно вымуштрованного полка выпало на долю командовать сотней уральских казаков, ни в какой мере по муштровке не похожих на молодецких солдат л.-гв. Павловского полка.

Несмотря на массу новых впечатлений и путевых забот железнодорожного и морского пути на протяжении двух месяцев, эшелоны, без внутренних осложнений, благополучно «доплыли» до Владивостока.

Был, правда, случаи «внешнего» осложнения, когда небольшая группа казаков, не уральцев, подралась с огромной толпой японцев-лодочников в Нагасаки и, отняв у них весла, обратила сынов Страны Восходящего Солнца в постыдное бегство. А в общем, казаки сидели по трюмам и палубам смирно, попивали чай, ели ананасы и бананы; уральцы плели бесконечный невод и все пели свои казачьи песни. Кстати, и новую подхватили, на мотив «Взвейтесь, соколы, орлами!»:

 

На французском пароходе,

Держим мы далекий путь.

Чтоб в Манчжурье, на свободе,

Свою удаль развернуть.

Порт Артур не прозевали

Нам там быть давно пора,

Чтоб оттуда услыхали

Наше русское «ура!»

Мало нас, зато мы сила.

Мы отвагою полны.

Не страшит нас и могила, —

Мы казачества сыны!

 

 * * *
 

Однако, во Владивостоке, капитан Якимовский почувствовал, что с уральцами будет трудно.

Во-первых, сотня, собравшись в круг, объявила, что не согласна носить № 13, ибо в «Апокалипшише» указано, что это звериное число. А также не согласны носить кокарды с драконом, ибо сие есть печать антихристова.

- Так что не желам!

Словом, бунт на религиозной почве!

Полковник Гернгрос протест казаков уважил и объявил, что в Охр. страже 13-ой сотни нет. Отныне эта сотня именуется Уральской.

Казаки постановили: — Покорнейше благодарим его высокоблагородие полковника Янгроша.

Что же касается печати антихриста, то гл. начальником Охр. Стражи был послан к уральцам священник Охр. Стражи для увещевания. Этому весьма добродушному батюшке, во время морского пути, пришло в голову в Сингапуре выйти на берег в штатском платье. Уральцы это заметили и, когда батюшка явился в сотню с увещеванием, то казаки не дали ему говорить и попросили удалиться: — Вы, батя, не поп, а расстрига! Видали мы вас в «Шингапуре»!

Тогда полковник Гернгрос пригрозил уральцам, что если они осмелятся снять кокарды, то он их за бунт отправит на Урал по этапу.

Ну, знаете, семь тысяч верст по этапу — не жук наплакал! Казаки покорились, но… папахи носить стали на затылок, потому «печать антихристова ставится на лоб», а про затылок не указано!

На это решено было не обращать внимания. Все пришло в порядок, и жизнь, пока что, в составе Стражи, потекла спокойно.

Однако отношения между командиром сотни и казаками оставляли желать лучшего.

Нужно иметь в виду, что уральские казаки старообрядцы и не знали общей воинской повинности. Войско выставляло столько всадников-казаков, сколько полагалось, но порядок набора был свой, уральский. Назначенный на службу казак мог заменить себя другим, охотником; проще говоря, он мог за себя нанять охотника. Поэтому в строю можно было видеть пожилых людей, даже стариков.

Да, но каких стариков! Хотел бы я видеть молодых, могущих за этими стариками угнаться! Эти старики — здоровяки, артисты казачьего дела и верная стража традициям и навыкам уральским.

Беру по памяти.

Вахмистра уральской сотни, — фамилию его не то, что не помню, а просто никогда я не слыхал, все, начиная с главного начальника, называют Василий Иович, так его величает сотенный, так величали господа офицеры, так величали и казаки-уральцы.

Вот с этого самого и началось.

- Эй, казак! Позвать ко мне вахмистра!

- Слушаю, ваше высокоблагородие, иду позвать Василия Иовича!

А? Каково? Командир сотни велит позвать вахмистра, а казак фамильярничает и называет вахмистра по имени и отчеству!

- Ваше высокоблагородие, так что Василий Иович пришли.

- Да, кто он такой?

- Да вахмистр «шотни», ваше выс-дие!

- Ну, зови! — сердито говорит капитан Якимовский.

Входит среднего роста, плотный старик, с большой, окладистой, совершенно белой бородой.

Капитан Якимовский, полный гнева на казачью распущенность, готов крикнуть:

- Здорово, вахмистр! — но, видя почтенною и с достоинством почтительную фигуру старика-вахмистра, говорит строго:

- Здравствуйте, Василий Иович.

Старик вахмистр, при шашке, рука под козырёк, отвечает:

- Желаю здравия, Николай Николаевич!

Вы понимаете, что «есаула» (какой же капитан в сотне казаков?!) чуть кондрашка не хватила! однако... обошлось!

А то вдруг и казак ляпнет:

- Понимаю, Николай Николаевич! или — покорнейше благодарю за наставление, Николай Николаевич!

Так уральцы отвечали на сделанное замечание!

Раз дошло до того, что в конном строю, в котором Николай Николаевич, по началу, не мог быть особенно силен, кто-то из казаков, когда сотня шла неправильно, крикнул:

- Куда же это вы шотню ведете, Николай Николаевич?

Конечно, все казаки знали лучше Николая Николаевича свое строевое дело.

- Да, но дисциплина?! Какая распущенность! Это не казаки, а разбойники! Я прекращу эту вольницу! — говаривал Якимовский.

Дальше шло всё хуже и хуже.

Пришли в Харбин. Построек еще нет. Казаки стали лагерем в палатках, в роте, около Харбина. Все честь честью. Кругом глиняный заборчик. Внутри стройные ряды палаток. Есть и казачьи, и для арестованных.

Дешевка продуктов сказочная. Курица — 7 копеек, а то в обмен на пустую бутылку. Ханшин (по-казачьи ханжа) — 15 коп. фляга с добрый штоф. Ханжа — китайская просяная водка, не очищенная, сивуха. Крепкая! Крепче русской. А главное, пьян два дня человек. Выпьет завтра воды и снова готов.

Так вот этой ханжой уральцы стали баловаться. Появились пьяные. Ну, значит, и арестованные. Многие пьянствовали, а уральцы особенно.

Правду говоря, тоска была страшная; никакого дела казакам не было; лошади еще не прибыли, и люди томились от безделья.

Николай Николаевич борется с гидрой пьянства, а осилить ее не может. Сажает казаков под арест, ставит под винтовку. Ничего не помотает.

Помню, я был дежурным по отряду. Под вечер слышу пьяную песню. Горланит кто-то отчаянно. Подошел к палаткам и слышу, что пьяный орет около караульной палатки. Подхожу к караулу. В наряде были уральцы. Часовой на месте. Вызвал караульного начальника. Вышел в полном порядке урядник X. Отрапортовал мне о благополучии.

Спрашиваю его: — Кто это у тебя так горланит?

Он отвечает; — Арестованный, уральской сотни урядник Краснятов.

- Так почему же ты позволяешь ему так орать?

- А они, ваше выс-дие, хмельны!

- А!.. Кто же его арестовал?

- Так что сотенный командир, ваше выс-дие!

Я потребовал показать мне записку об арестовании и, пока караульный начальник лазил в палатку, я подумал, что странная это манера арестовать напившегося казака и не довести об этом до сведения дежурного офицера.

Когда я увидел записку, то от злости света не взвидел. Урядник Краснятов арестован уже четыре дня тому назад на семь суток за беспрерывное пьянство.

Тогда я говорю караульному начальнику.

- Как же это так? Четыре дня урядник Краснятов пьяный? Что это такое? Что это значит?

- Ваше высокоблагородие, когда я наступил в караул, урядник Краснятов не были пьяны. А вот, после обеда и напились! — докладывает караульный начальник.

- Да как же, говорю, — ты смел пропустить ему водку?

- Я, ваше высокоблагородие, им водки и не пропущал. Чего ж с ним поделаешь? Выскочит из палатки, да через заборчик. А там манзы с сулеями. Вот они нахватаются, а потом назад, в карец.

- Да как же ты позволяешь ему уходить!

- Не позволяю я им, ваше высокоблагородие. А они сами вдруг да и бегут. Чего ж тут делать?

- Как что? Ты же знаешь по уставу: если арестованный бежит, часовой должен стрелять!

Урядник смотрит на меня с нескрываемым изумлением и говорит:

- Это в станичника-то?

Ну, словом... Николай Николаевич потерял голову, казаки понурились и мы ожидали какой-нибудь беды. Взаимная неприязнь между командиром сотни и казаками была очевидна.

Выручил Николая Николаевича и спас положение Василий Иович.

Пришел он как-то с вечерним рапортом к своему сотенному командиру и, когда начался разговор о том, что и как на завтра делать, Василий Иович и говорит:

- Прикажите, Николай Николаевич, выкопать арестантскую яму.

- Что это такое? — удивился Николай Николаевич.

- А так, что аршина 3 ½-4 глубиной. Значит, пьяного туда на веревках, он и отойдет. Потому выскочить не могит, и поднести водки часовой не допустит. Так суток трое отсидит в яме. Гляди, ему и не в повадку будет пьянствовать. Прикажите, Николай Николаевич!

Задумался Николай Николаевич. Не указано такое дело в уставе! Вот так хорош будет гвардейский офицер! Однако вспомнил вдруг, что теперь он казак, а Василий Иович недаром „с шядой бородой”.

- Распорядитесь, Василий Иович! — решил Николай Николаевич.

- Слушаюсь, ваше высокоблагородие. Дозвольте идти, Николай Николаевич?

- Идите, Василий Иович

- Счастливо оставаться, ваше высокоблагородие! — произнес вахмистр и, повернувшись „кругом”, по-строевому, вышел из комнаты.

На другой день уральцы, под руководством Василия Иовича, копали обширную и глубокую яму, а к вечеру туда спустили на веревках первого питомца-пьяницу. Казаки думали сначала, чего это шутка.

Какая шутка! Вот и караул, и часовой.

Приуныли казаки и забурчали на жизнь в Маньчжурии:

- Кормовых не хватает.

- Янгрош не хлопочет.

- А Якимовский в яму сажает...

Насчет кормовых, положим, сбрехали, ибо суточный оклад в то время был 50 коп; при тогдашней дешевке — ешь, не хочу! На выпивку, конечно, не рассчитывалось, так что “Янгроша” казаки облыжно обвиняли.

А вот Якимовский „дяйштвительно” в яму сажал и досажался до того, что доказал казакам, что он самый настоящий им командир, и сотню от пьянства вылечил. После того казаки любить его не любили, но почитать и побаиваться стали. Кто его знает, еще чего выдумает?

Вскоре подошли кони, и сотни разошлись на посты, по разным линиям. На каждый строительный участок в 120, примерно, верст, было назначено по одной казачьей сотне. Уральцы отправились на западную линию, т.е. в направлении на Цицикар.

Начались работы по изысканиям и временным сооружениям, и казаки втянулись в свою специальную службу по охране и конвоированию

Время шло и все более сглаживало острые углы между Николаем Николаевичем и его уральской сотней. Человек он оказался спокойный и уживчивый, а его казаки-уральцы показали себя воспитанными, вежливыми и опрятными, а в исполнении служебных обязанностей точными и сметливыми. Вернее сказать — умными. Это хорошо отразилось на отношениях между сотней и техническим персоналом строительного железнодорожного участка.

Но вот вспыхнуло боксерское восстание. Харбин был окружен большими массами китайцев повстанцев, и сотни, расположенные на охране участков по всем трем линиям, оказались отрезанными от центра и от своего главного штаба.

Участки, полные служащих, их семей и тысяч китайцев, иногда христиан, а иногда просто чуждых боксерскому движению, оказались в смертельной опасности.

Дело их спасения было служебной обязанностью и долгом чести сотен Охранной Стражи Кит.-Восточной жел. дороги.

Ввиду отрезанности сотен от Харбина, и самого Харбина от всего мира, от высших русских властей, последовало распоряжение: — всем участкам, соответственно линии, на которой они были расположены, отступать и стягиваться; западным — к Хайлару, восточным — к ст. Пограничной, и южным — к Порт-Артуру.

В этих трех районах должны были сосредоточиться отряды генералов Орлова, Айгустова и Субботина и, по сосредоточении, начать движение на освобождение Харбина и для подавления восстания. Сотням Охранной стражи надлежало войти в соответствующие отряды.

Пришлось, значит, и Николаю Николаевичу Якимовскому взять под свою охрану служащих с их семьями, участковую кассу и примкнувших китайцев, организовать огромную колонну обоза и, прикрыв своей сотней, повести тысячи людей от ст. Анда в далекий поход на Хайлар.

Много пришлось казакам потрудиться и беспрерывно драться с окружавшими колонну боксерами.

Много мужества, отваги и боевой доблести проявили и командир сотни, и его славные уральцы; а когда, наконец, колонну довели счастливо до Хайлара, до района сосредоточения отряда генерала Орлова, то поняли и командир, и уральцы, что они друг друга глубоко почитают за все то, что пришлось им друг Другу показать в боях.

С этих пор имена Н.Н. Якимовского и уральской сотни неразрывно связаны.

Между прочим, в первый день похода, в самый трудный день приведения всего в порядок и налаживания только что начатого движения колонны и ее зашиты, произошел случай, показавший чрезвычайную, поразительную воинскую доблесть уральцев.

Положение отступающего участка осложнялось тем, что по полученным сведениям, в направлении на ст. Анда — Цицикар двигалась тридцатитысячная армия генерала Ма. (В конце 1931 года, около Цицикара действовал снова какой-то генерал Ма. Может быть, это одно и то же лицо?).

Когда колонна обоза уже вытянулась, и сотня, выслав дозоры, заняла в походном порядке надлежащее место, из рядов сотни вдруг раздался голос какого-то казака.

- Николай Николаевич! А разъезд в сторону наступающего противника?
Николай Николаевич тотчас, спохватившись, ответил:

- Ах, да!

Но это было в первый раз за всю до этого его жизнь и службу, что ему приходилось посылать разъезды в сторону наступающего противника. Проще говоря, он не знал, будучи пехотинцем, как это делается. Однако, приказ, никого не удививший, отдал, крикнув:

- Урядник Краснятов выезжай!

Вы спрашиваете, какой это урядник Краснятов?.. Да, да, тот самый, — пьяница, который, будучи арестован за пьянство на моем дежурстве по отряду, вновь напился и горланил песни. Тот самый!

Да! Тот, да не тот!

Из строя лихо, орлом вылетел урядник Краснятов и, подскакав к сотенному командиру и отдавая честь, громко и отчетливо произнес:

- Ваше высокоблагородие! Изволили требовать урядника Краснятова!

- Послушай. Краснятов, возьми с собой одного казака и поезжай в разъезд в сторону наступающего противника. Наблюдай за неприятелем и доноси мне о виденном — отдал приказание командир сотни.

Урядник Краснятов отчетливо и твердо, по-уральски, ответил:

- Ваше высокоблагородие, вы мне приказали взять казака, отправиться в разъезд в сторону противника, наблюдать за ним и доносить вам чего увижу.

- Правильно! — ответил капитан Якимовский.

Теперь урядник Краснятов — самостоятельный начальник по исполнению полученной задачи. Отдав честь еще раз и круто повернув коня, он подскакал к идущей сотне и крикнул:

- Казак такой-то, выезжай ко мне!

Когда казак подъехал к нему, он скомандовал:

- Жа мной! Рышью!

Вскоре оба казака, рысью двинувшись назад, скрылись из глаз.

Колонна продолжала свой путь. Двигались медленно, нудно. Было жарко и сильно парило. То и дело раздавались с разных сторон выстрелы. Части сотни все время посылались то в то в другую сторону, отгонять наседающих китайцев. До следующей станции переход был большой, — около тридцати верст. Колонна идет почти без остановок, ибо остановиться на привал нельзя; китайцы все равно не дадут отдохнуть; придется драться, и отдыха не будет, и время пропадет.

Наконец, усталая, голодная и измученная колонна подошла к станции, которая завтра, в свою очередь, будет оставлена. Сзади всех идет сотня уральцев во главе со своим командиром.

Когда вошли в городок станционных построек, к колонне казаков подбежал какой-то „вольный” и крикнул:

- Кто тут командир?

Н. Н Якимовский ответил:

- Я!

- Вас к телефону сколько раз уж вызывали. Вот и опять зовут!

- Хорошо! Иду сейчас! — Николай Николаевич слез с коня.

- Василий Иович, распорядитесь охранением и поставьте сотню на ночлег!

Николай Николаевич торопился к телефону, ожидая каких-либо распоряжений от штаба генерала Орлова по прямому проводу.

- У аппарата капитан Якимовский! — крикнул он в телефон.

- У аппарата, ваше высокоблагородие, урядник Краснятов! — раздается в трубке.

У Николая Николаевича в глазах зарябило По какому телефону Краснятов может с ним говорить? Откуда? Наконец, он очнулся и спросил вновь:

- А откуда же ты мне говоришь?

- Со станции Анда, ваше высокоблагородие!

- Как, со станции Анда?

- Так точно, ваше высокоблагородие, со станции Анда!

- А где же войска генерала Ма?

- И они ждешь, ваше высокоблагородие!

- Как здесь? — завопил Николай Николаевич. — Что же они там делают?

- А так что грабят и жгут станцию, ваше высокоблагородие!

- Ну, а ты откуда же говоришь? — недоумевал Николай Николаевич.

- Я с телефонной станции. Телефон-то оставили инженеры, не сняли, ваше высокоблагородие!

- Да ты с ума сошел, Краснятов! — вдруг перепугался командир за своего урядника. — Тебя же убьют китайцы!

- Никак нет, ваше высокоблагородие, я казака поставил в прикрытие.

- Уезжай немедленно! — заторопился встревоженный и восхищенный Николай Николаевич.

- Понимаю, ваше высокоблагородие. А телефон прикажите испортить?

- Да порти! Ну его к черту! Сам-то уезжай!

- Слушаю, ваше высокоблагородие! Сейчас выступлю.

Так решил уралец задачу наблюдать вдвоем за тридцатитысячным противником и за десятки верст доносить о виденном.

Через пять-шесть часов, ночью, Василий Иович разбудил командира:

- Николай Николаевич! Урядник Краснятов с разъездом прибыл благополучно!

Оказывается, уничтожив телефон, урядник Краснятов, со своим „разъездом” выступил в темноте и проехал через самую гущу китайских солдат армии генерала Ма, расположившейся вокруг станции Анда.

По вступлении сотни в отряд генерала Орлова, уральцы за свои боевые действия заняли в нем высокое почетное положение; а без урядника Краснятова генерал Орлов никуда не выезжал.

Наконец, боксерское движение было подавлено, и на линии Китайско-Восточной ж. д. восстановились порядок и работа.

Уральская сотня была отправлена на Хинганский участок инженера Бочарова.

Инженер Бочаров со своими служащими жил на самом перевале; а верстах в десяти-пятнадцати, внизу, в долине расположилась уральская сотня.

Места там безлесные и были почти безлюдны. Дела у казаков было мало.

Николай Николаевич очень сошелся с инженером Бочаровым и частенько, если не каждый день, ездил к нему в гости повинтить, поужинать, да хорошо поужинать. У Бочарова была такая Фимочка — большая мастерица накормить сытно и вкусно. А сам Бочаров был большой хлебосол и добрый собутыльник.

В это время Николай Николаевич был для уральцев уже не просто командир сотни, а глубоко уважаемый и глубоко, горячо любимый боевой начальник. Он был облеплен своими казаками, как в улье — матка пчелами. Около Николая Николаевича даже создался целый этикет того, как подобает с ним обращаться. И это было установлено твердо, непререкаемо, как все, что уральцы устанавливают. Но об этом поговорим несколько позже.

Вернемся пока к поездкам Николая Николаевича к Бочарову.

Стояла зима. Зимы там, на Хингане снежные, суровые. Волков много, и, в тех местах, они огромные, серо-белые. Порядок поездок был всегда один и тот же: с командиром в конвой ехали три казака по очереди. В розвальни обильно накладывали сена. Николай Николаевич укладывался, завернувшись в доху, казачьи лошади шли тройкой, а их наездники-казаки на облучок, в конвой и за кучера. Все в пимах (валенки), в полушубках, рукавицах, при винтовках и шашках.

Наконец, все готово. Василий Иович и дежурный по сотне урядник провожают командира, желают счастливого пути.

Казакам-конвойцам даются наставления.

- Когда ждать прикажете, Николай Николаевич? - спрашивает Василий Иович.

- К ночи буду... До свиданья!

- С Богом! – кричит вахмистр и тройка улетает стрелою.

Там, наверху угостят хорошо Николая Николаевича, останутся довольны и казаки; будет чем и закусить, и горло промочить.

Вот таким порядком, однажды, Василий Иович слышит ночью приближающиеся бубенцы и торопливо выходит во двор.

- Эй, дневальный! Живо ворота! Сейчас тут будут!

Ворота распахнуты настежь. Вахмистр и дежурный готовы встретить командира. Как вихрь влетает тройка и, с тпруканьем, останавливается.

В темноте Василий Иович, с фонарем, почтительно подходит к розвальням и говорит:

- Приехать изволили, Николай Николаевич!

Никто не отвечает. В розвальнях никакого движения. Казаки соскочили с облучка... Все нагибаются и видят, что розвальни пусты.

- А где же командир? — спрашивает казаков вахмистр.

- Да, Николай Николаевич тут были, Василий Иович! — отвечают конвойцы.

- Ах черти! — рявкнул Василий Иович, — оборонили командира! Тря-во-га вдруг заорал вахмистр. – Жива. Шедлай!..

Через несколько минут сотня, как вспугнутая птица, под командой вахмистра, вылетела в ворота и сгинула в темноте. С нею понеслись и розвальни.

Часа через полтора оставшиеся на посту казаки услышали приближающуюся уральскую казачью песню:


Ешаул наш Белоножкин

В руку шабельку берет

И ко шлаве нас вядет...

 

Во двор поста въехали розвальни с Николаем Николаевичем, а за ними торжествующий вахмистр и оживленные, радостные казаки.

То-то было весело, то-то было смеху. Пели, плясали и гуляли до утра.

Оказывается, Николая Николаевича нашли в семи-восьми верстах, мирно спящим в своей дохе, на снегу.

И как его волки не съели? Да и замерзнуть мог. Морозы бывали под 30 градусов.

Эх, молодость! Где ты?..

Теперь обратимся к этикету, установившемуся в сотне в отношении к Николаю Николаевичу.

Денщиком у Николая Николаевич был казак Ермоличев. Николай Николаевич занимал рубленный дом в две комнаты, с передней и кухонькой. Одна из комнат — командирская спальня, другая изображала гостиную и столовую. В кухне располагался Ермоличев.

Войти в дом мимо Ермоличева было делом невозможным.

Бывало, Николай Николаевич, возвратившись от инженера Бочарова, довольно долго спит.

Никто не смеет его (кроме случаев тревоги) будить. Но когда бы Николай Николаевич ни изволили проснуться, все готово по положению к началу командирского дня.

Николай Николаевич проснулся и тотчас же зычным голосом кричит:

- Ермоличев!

Через несколько секунд Ермоличев входит со стаканом горячего чая и, остановившись у порога, говорит первый:

- Желаю здоровья, ваше высокоблагородие! — И затем ставит стакан с чаем на столик у кровати.

Николай Николаевич молча прихлебываем чай, а Ермоличев, без натяжки, но неподвижно и безмолвно стоит в стороне.

Чай выпит. Николаи Николаевич спускает ноги с постели, и Ермоличев тотчас же подает одеваться.

Николай Николаевич сопит и кряхтит, а Ермоличев упорно молчит. Наконец, шаровары и сапоги надеты. Николай Николаевич встает, засучивает рукава и отворачивает ворот рубахи.

В это время Ермоличев ставит табурет, на него таз. На плече у него полотенце, в левой руке мыльница, в правой — рукомойник.

Николай Николаевич подходит, подставляет руки, и начинается умывание.

В этот, а не в другой момент, Ермоличев начинает сплетничать, т. е. докладывает все те маленькие новости, которые дошли до его ушей, или то, что он лично увидел за вчерашний день. Николай Николаевич брызжет водой и фыркает, как дельфин, а Ермоличев болтает.

Умывание кончено. Умывальные принадлежности отставляются в сторону, и Ермоличев докладывает:

- Ваше высокоблагородие, вахмистр с рапортом дожидаются!

Николай Николаевич, свежий, одетый, застегнутый на все пуговицы, выходит в столовую.

Затем Николай Николаевич обходил казарму казаков, конюшню, канцелярию и, если строевых занятий не было, возвращался к завтраку домой, а затем читал, писал до 5 часов дня, когда подходило время ехать на участок, т.е. к инженеру Бочарову.

Казаки, отбив свои служебные обязанности, занимались своим делом.

Службы находилось всё же порядочно: уборка и водопои лошадей, наряды по внутренней службе, разъезды по разведке и по конвоированию служащих участка. Развлечениями служили книги, большей частью духовного содержания; кое-кто охотничал; летом, если река бывала близко, рыбачили, а то и так гуторили. Иногда бывали праздники; бывала и горка, певали и песни, а то нет-нет, да кто-нибудь разойдется и спляшет казачка.

Все казаки говорят друг другу „вы” и величают по батюшке. Впрочем, в случае ссоры и перебранки переходили на „ты” и в крепком слове не стеснялись.

С непривычки можно было иногда попасть в тупик, услышав, что казаки оживленнейшим образом болтают между собой на каком-то непонятном диалекте. Это их «французский» язык: уральцы очень часто говорят между собою по-киргизски.

Однажды, с описанным выше этикетом и, именно, из-за строгости его выполнения, произошел большой конфуз, а Василий Иович, несмотря на весь свой опыт и природный такт, выработанный и жизнью, и службой, попал в большой просак, да и Николая Николаевича крепко сконфузил.

„Оно, конечно, китайцы-манзы и, если люди, то второго порядка, чем мы, русские, а особливо уральцы”.

А все же вышло неладно.

Как-то раз Ермоличев, отводя по порядку „черемонию” пробуждения командира, когда пришло ему время чесать свой язык, заканчивая свои сплетни-новости, добавил:

- А к нам манзы приехали.

- Какие манзы? - полюбопытствовал Николай Николаевич.

- Да Мишка (китаец-переводчик) сказывал, что Цицикарский Дзянь-дзюнь (генерал-губернатор Хойлудзянской провинции) со свитой, что ли.

- Когда приехали? Где они? — встревожился Николай Николаевич.

- Да часа полтора, как приехали сюда, к нам в дом.

Рассердился Николай Николаевич. Наскоро оделся и выскочил в столовую, собираясь принести генерал-губернатору извинения.

В столовой никаких китайцев не оказалось, а на своем обычном месте вытянулся Василий Иович и произнес обычную формулу утреннего рапорта.

Поздоровался Николай Николаевич, а сам ничего не понимает, — где же китайцы?!

- Василий Иович, Ермоличев мне сказал, что приехали, будто, к нам китайцы и Дзянь-дзюнь с ними!

- Точно так, Николай Николаевич, приехали и сказывали, что Дзянь-дзюнь.

- Почему же меня не разбудили, Василий Иович?

- А это как же возможно, Николай Николаевич, вас тревожить для манзов?

- Да где же они?

С олимпийским спокойствием, Василий Иович доложил:

- А мы их на речку за водой угнали, Николай Николаевич.

Можете себе представить, что пережил бедный Николай Николаевич!

Он выскочил из дома, а навстречу ему поднимались с речки в гору тридцать китайцев с ведерками вода в руках; среди них, действительно, находился цицикарский генерал- губернатор.

Много извинялся перед ним Николай Николаевич, а еще больше добродушно хохотал китайский сановник и успокаивал Николая Николаевича:

- Что вы хотите? Они храбрые солдаты и все иностранцы для них одинаковы!

Огорчился Василий Иович:

- Да кто же их поймет! Дзянь-дзюнь! А по мне — манза, да и все тут. Манзой одет, манза и есть. Что сапог, что ичиги — одна честь.

Однако Николаю Николаевичу принес извинения за неприятность, причиненную ему без злой воли, а единственно от избытка уважения.

Конечно, об этом случае скоро забыли, и только иногда „шутейно” вспоминали, как яицкие казаки генерал-губернатора со свитой по воду с казачьими ведерками на реку гоняли.

Но Василий Иович не любил этих шуток.

Прошла зима. Массы китайские пришли в спокойное состояние. Боксерское движение было подавлено. Русские войска стали отходить на свои постоянные места, расположения в Иркутском и Приамурском военных округах и в крепости Порт-Артуре.

Охрана линии Восточно-Китайской железной дороги вновь перешла в руки Охранной Стражи, усиленной к этому времени еще несколькими, вновь сформированными сотнями, шестью конно-горными батареями и восемью ротами пехоты.

Но в горах, вблизи корейской границы, спокойствие не было восстановлено полностью. Появились крупные отряды хунхузов,

Так, в районе Фын-Хуан-Чена действовал и грабил население двухтысячный отряд Лин-Чи.

Для ликвидации этой банды командующим Южно-Маньчжурскими войсками было приказано сосредоточить в Ляояне, под командой полковника Мищенко, конный отряд в составе четырех сотен и конно-горной батареи Охранной Стражи, роты стрелков и двух орудий 1-ой Забайкальской казачьей батареи. В состав отряда вошла и Уральская сотня.

В поход отряд выступил в июле месяце. Пришлось двигаться быстро. Пехоту бросили на первом же переходе.

Жара в это время в Южной Маньчжурии стоит невыносимая. Дожди беспрерывно льют, как из ведра. Словом, воздух как в оранжерее. Дорога с горы на гору, переходы по 40- 60 верст. Правда, кое-где дневали.

В конце концов, шайку настигли и разгромили. Через месяц вернулись в Ляоян, пройдя около 1000 верст.

За это время уральцы много раз себя показали, как и всегда, блестящими воинами, оставаясь всегда со своим особым духом, со своими уральскими особенностями.

Вспоминаются некоторые мелкие эпизоды, все также особенно характеризующие уральцев.

Стоим как-то на дневке в горной долине, скорее в ущелье. Жара тяжкая. Люди и лошади изнывают, а пуще всех обливается потом дородный Николай Николаевич.

Недалеко от бивуака шумит горная речонка. Николай Николаевич не выдерживает и, в жару, решает идти купаться.

- Ермоличев! — кричит он. — Приготовь мне полотенце; пойду купаться.

В скором времени появляется в туфлях Николай Николаевич, в какой-то хламиде, накинутой на голое тело.

За ним шествует, при шашке, туго подтянутый поясом, с Георгиевским крестом па гимнастерке (еще за Турецкую войну 1877-78 г.г.), с полотенцем в одной руке и с ведром в другой, штаб трубач Уральской сотни, вахмистр Каликанов.

В Уральской сотне был штаб-трубач, то он и в полку на действительной службе был штаб-трубачом.

Были подобные штаб-трубачи и в других сотнях, но назывались они просто трубачами, соответственно штату. Но в Уральской сотне дело другого рода. Вахмистр, штаб-трубач Каликанов не желает быть разжалованным. Так он и именуется: штаб-трубач Каликанов...

Росту он большого. Статный красавец, богатырь-старик. Фуражка набок. Борода седая, расчесана по-скобелевски, надвое.

Уж так полагается в Уральской сотне, что на походе, если сотенный командир отделяется от сотни, его сопровождает штаб-трубач. Мало бы чего, что купаться; все равно — порядок один. Тут денщику не место.

Придя на речку, Николай Николаевич ложится в воду. Но воды мало, и живот командира выпячивается из воды. А Каликанов стоит рядом и, зачерпывая воду ведром из речки, льет командиру на живот...

Конечно, мы много смеялись по этому поводу и, сквозь смех, спросили как-то Каликанова, для чего это нужно?

- А как же, ваши высокоблагородия! Николай Николаевич мущина дородный Пузо-то у них в жару из воды высунувшись; неравно кондрашка хватит. А нам надо за своим командиром доглядеть, — объяснил Каликанов.

И ведь это не выдумка Каликанова. Это сотня бережет своего командира.

Двигаясь в один прекрасный день уже за Фын-Хуан-Ченом, имея впереди разъезд из 5-6 казаков уральцев, под командой поручика Степанова (13-ой Конн. батареи) и две Донские сотни в авангарде, пришлось, наконец, почувствовать близость противника.

Дело было часов в 10 утра. День был ясный, солнечный. Когда авангардные сотни, с которыми шел начальник отряда, продвинулись, перед глазами открылась дивная панорама раскинувшейся впереди зеленой долины. Дорога полого спускалась к какой-то впереди лежащей деревне. Передовой разъезд был ясно виден идущим по дороге в версте, двух впереди.

Вдруг впереди показалась какая-то большая толпа людей. Казалось, что среди нее видны какие-то красные пятна.

Не успели отдать себе отчет в том, что это движется впереди авангарда, как начальник отряда и впереди идущие увидели, что передовой разъезд, сверкнув выхваченными шашками, понесся марш-маршем вперед.

Полковник Мищенко, скорее инстинктивно, поняв обстановку, крикнул: „Строй фронт!”. Через несколько мгновений все стало ясно. Передовой разъезд атаковал и врезался в толпу китайцев. Послышалась стрельба.

Раздалась команда: „Шашки к бою! Наметом! Марш”.

Через минуту сотни налетели на лянзу (батальон) хунхузской пехоты, шедшей толпой, „во образе колонны”.

И вовремя поручик Степанов и 5-6 уральских казаков оказались в самой середине китайской массы и сыпали шашками удары направо и налево, отбиваясь от насевших со всех сторон остервенелых манз.

Счастье Степанова и уральцев, что у них был начальником отряда полковник Мищенко. Не подоспей он вовремя с сотнями, опоздай на минуту, все они были бы с китайской жестокостью убиты.

Но, слава Богу, вовремя, с криком „ура”, налетели казачьи сотни на китайскую лянзу и буквально изрубили ее.

Поручик Степанов и уральцы, отделавшись легкими ранениями, были спасены.

Как вы находите? Шесть всадников дерзко атакуют 400- 500 человек неприятельской пехоты.

Не все на это решатся. Уральцы решаются.

А вот другой случай:

Несмотря на большие переходы, нам долго не удавалось догнать главную конную массу шайки Лин-Чи. Китайская пантофельная почта (передача слухов населением) доносила, очевидно, хунхузам о наших движениях. Мы шли, конечно, на одних и тех же конях, а шайка Лин-Чи меняла лошадей, грабя их у жителей, и свободно от нас уходила, держась постоянно в 30-40 верстах от нашего отряда.

В один прекрасный день, часам к семи вечера, мы стали на бивак. Лошади устали. На перевале много лошадей в батарее падало от солнечных ударов. Утомились и люди. Фуража не было; рубили шашками для корма лошадей ветви дубового кустарника, покрывающего горы. Лошади хорошо ели дубовые листья. Ну, хорошо?! Это так говорится. Предпочитали дубовые — другим листьям...

Часов в 9 вечера начальник отряда полковник Мищенко собрал к себе всех офицеров отряда и спросил на военном совете, есть ли, по мнению совету какая-нибудь возможность в создавшейся обстановке догнать Лин-Чи...

Все ответили единогласно: „Невозможно!”.

- В таком случае, нам, по-видимому, придется бросить преследование и повернуть обратно?

Все согласились и с этим.

Не весело было офицерам. Неловко возвращаться домой с пустыми руками, не дойдя немного до самой реки Ялу. А что было делать?

Задумался П. И Мищенко (в Японскую войну, за боевые отличия был произведен в чин генерал-майора, с зачислением в Свиту Его Величества, и затем в чин генерал-лейтенанта. с назначением генерал-адъютантом). Установилось довольно долгое, тяжелое молчание. Наконец начальник отряда заговорил:

- Г.г. офицеры! Потрудитесь приготовиться к выступлению через два часа Мы продолжим преследование Лин-Чи ночью. Будем делать по два перехода в сутки, но догоним, разделаем его под орех, а потом будем отдыхать. Прошу всех по местам.

Вышли офицеры повеселевшие и подбодренные энергией начальника отряда.

В 1 часов вечера, в темноте, отряд тихо снялся с бивака и выступил в ночной поход.

Впереди шел головной разъезд; тот же поручик Степанов, сумасшедшей храбрости офицер 13-ой Конной батареи, с 5-ю уральцами

В полуверсте за разъездом — сотня авангарда, а еще в 1 версте — три сотни и конно-горная батарея.

Идем все время горами, но идти много легче ночью, не так жарко и мух нет.

На рассвете, в колонне главных сил, вдруг услыхали далеко впереди выстрелы. Двинулись рысью вперед. Вскоре прискакали казаки с приказом батарее быстро идти вперед к начальнику отряда на позицию; с китайцами начался бой.

Все сотни понеслись вперед к авангардной сотне, а батарея, поднимавшаяся в это время на гору под прикрытием последней сотни, выбивалась из сил, чтобы скорее достигнуть перевала. Номера (конная орудийная прислуга) помогали тяге упряжных лошадей лямками.

С перевала широким галопом батарея пошла вниз.

На пригорке увидели полковника Мищенко, а впереди, шагах в 500, нечто вроде хутора, а около него гремела ружейная стрельба.

- Батарея, на позицию! Открыть огонь по хутору! Сейчас казачьи цепи пойдут в атаку! крикнул полковник Мищенко.

Засвистели пули и батарея, развернувшись, карьером вынеслась на позицию, снялась с передков и через секунду заревели шрапнели, разрываясь в самом хуторе.

Красивая и страшная картина ночного боя.

Хутор вспыхнул пожаром и полковник Мищенко бросился с казаками в атаку.

В результате, около ста китайских хунхузов полегло на месте; у нас оказалось несколько раненых казаков.

Потом выяснилось, что разъезд поручика Степанова, в составе пяти казаков-уральцев, спустившись на рассвете с горы к речке, увидел неожиданно перед собой за речкой около сотни лошадей на водопое.

Сообразивши, что это не что другое, как хунхузы, поручик Степанов крикнул: „Шашки к бою” и бросился через воду, в карьер на эту конную массу.

Оказалось, что это коноводы хунхузской заставы, приведшие лошадей на водопой.

Естественно, они бросились наутек к хутору, где и ночевала хунхузская застава. Некоторых коноводов казаки зарубили во время скачки, а с остальными вскочили внутрь двора.

Тут поднялось что-то невообразимое. Крики, стрельба — ад. Авангардная сотня поскакала на выстрелы и нарвалась на жестокий ружейный огонь Степанов с казаками исчез.

Один из дозоров уверял, что он видел, как передовой разъезд бросился на какую-то конницу, и все унеслись к хутору, около которого идет бой.

Полковник Мищенко легко поверил, что передовой разъезд, именно, так дерзко, врасплох, атаковал превосходного по численности противника, и потому для спасения своих людей с такой ястребиной быстротой атаковал хутор и взял его, убив всех занимавших его китайцев-хунхузов. Но зато спас чудом оказавшихся живыми поручика Степанова и пять лихих уральцев.

Как им удалось заскочить с лошадьми в какой-то сарай и отбиться до атаки наших сотен от китайского нападения, как они не попали пол пули и шрапнели своих, - одному Богу известно!

Кончив здесь с заставой, двинулись дальше. Рассвело; мы шли по низу расширявшегося ущелья, совершенно не зная местности. Просто шли по дороге, на которой только что имели дело с хунхузской заставой. Минут через 20 мы вдруг вошли в довольно широкую долину, в которой оказался небольшой китайский городок; названия которого я не помню. За городком вновь высились горы, и мы ясно видели всю хунхузскую шайку, поднимающуюся на ближайшую гору за селением. Китайцы занимали позицию и расцветили ее огромными красными флагами.

Снова загорелся бой. Китайцы открыли сильный ружейный и орудийный огонь.

Позиция была взята казаками; шайка частью легла под пулями, частью полегла под шашками, частью бежала и рассеялась в горах. Преследование длилось до вечера.

Прибавилось у нас еще раненых, и их стало до 30 казаков и 1 офицер на батарее.

К вечеру выставили сторожевое охранение и решили было дать отряду отдых.

Задымились костры, запахло готовящейся пищей. Офицерство собралось в кружок около костра на батарее. Раненый в плечо, поручик Сапожников крепится и держится молодцом. Делимся впечатлениями и закусываем, чем Бог послал...

На утро, отдохнувши, пошли назад. Горные речки, после вновь упавших дождей, вздулись и превратились в бурные реки, приходилось переправляться через них с трудом. Наконец, дошли до речки так поднявшейся, что приходилось переправляться вплавь. Орудия протянули канатами по дну. Но вот, как быть с ранеными?

Челноков или лодок на этом берегу не нашли. Оставить раненых на этом берегу, хотя бы и под охраной, до розыска лодок и отряду переправляться сейчас нельзя, не гоже; первыми на покой раненые и больные, потом — лошади, потом—казаки, потом г.г офицеры, а потом начальник отряда. Таков порядок воинской щепетильности.

Остановился отряд на правом берегу. Приказано вызвать охотников-пловцов — уральских казаков — переплыть реку, разыскать на том берегу лодки и пригнать их сюда.

Вышли человек 10 пловцов-казаков, с ними увязался и поручик Степанов.
А река разбурлилась и довольно широко разлилась.

Пловцы бросились в воду; видим, что Степанова вода сбивает и что он из сил выбивается. Но, ничего... уральцы поддержат его, и он выбрался на левый берег благополучно.

Лодки привели, перевезли раненых, перевезли кое-какие припасы, а остальные люди и лошади перешли реку вплавь; орудия прошли по дну.

Вымокли и продрогли порядочно. Разбили бивак, развели костры — греться, сушиться, варить чай, пищу.

Подошел посиневший от холода и воды Степанов и присел около нашего батарейного офицерского костра. Как вдруг, кто-то из офицеров-артиллеристов его спрашивает:

- Эй, Василиса (его имя Василий Васильевич). А где твой перстень?
Взглянул Степанов на руку; перстня нет. У бедняги даже перекосилось лицо.

- Пропал, — говорит, — теперь...

Перстень подарили ему офицеры 13-ой Конной батареи, когда он перевелся в Охранную Стражу Китайско-Восточной железной дороги; на черном щите перстня была набрана бриллиантами цифра 13. Степанов считал перстень своим талисманом.

- Когда же ты его потерял, Василиса? — спросил один из его друзей.

- Да, значит, вот сейчас на переправе, — отвечает Степанов. — Я его хорошо помню на руке, когда раздевался для переправы... Плохо мне, братцы! Убьют меня без кольца...

Тот же артиллерист, видя такую растерянность и искреннее горе Степанова, посоветовал ему пойти к пловцам-уральцам и попросить их поискать кольцо в реке.

- Да что ты говоришь! Где же искать кольцо в реке! — говорит Степанов.

- Да ты пойди. Если ты фаталист, то пойди и попытай свою судьбу. Найдешь — жив будешь, нет... Пообещай казакам 100 рублей за находку. Поработают, — настаивает приятель.

Степанов угрюмый пошел к уральцам. Через минут двадцать он прибежал, как сумасшедший. Кольцо было у него на руке.

Какая удача! Казаки пошли к месту переправы, прикинули, как и куда вода могла отнести кольцо и начали нырять и захватывать со дна горсти песку. Наконец, один из пловцов вынырнул с горстью песку, а в нем перстень Степанова.

В этот момент он был несомненно самый счастливый человек в мире.

Между прочим. В первом бою в Японскую войну, в 1904 голу, под командой генерала Мищенко, близ реки Ялу хороший и храбрый В. В. Степанов был убит. Не знаю, был ли перстень у него на руке?

 

* * *
 

Чтобы возможно полнее фактами из служебной жизни характеризовать упорство и твердость уральского казака, расскажу еще один случай.

Дело было в Харбине, еще до боксерского восстания. Как-то так повелось, что очень часто и поздно по вечерам, главный начальник Охранной Стражи стал производить тревоги. Бывало, только что кончится день и люди готовятся ко сну, как вдруг раздается сигнал казачьей трубы „тревога”. Начинается помета (суматоха). Сотни спешат седлать коней, затем несутся на сборное место и строятся в резервную колонну.

Конечно, никто не знает истинной причины тревоги и слухи самые фантастические начинают облетать массу собранных людей.

На устах у всех „хунхузы”. Впрочем, дело скоро разъясняется. Появляется главный начальник, здоровается с сотнями и благодарит за службу.

Конечно, эти тревоги были бы изредка уместны и полезны. Плохо было то, что этим воинским упражнением главный начальник одно время злоупотреблял и почти всегда к ним прибегал, несколько подгуляв.

Разумеется, эти частые тревоги были досадно утомительны и многие были недовольны. Однако делать было нечего; подчинялись и все обходилось благополучно.

Помню хорошо одну такую тревогу. Как всегда, казачий день заключился вечерней зарей и жизнь в расположении сотен затихла. Прошло довольно много времени и, очевидно, многие казаки полегли уже спать; как вдруг раздались тревожные звуки сигнальной трубы.

Я вышел на двор и увидел в западной части неба, за Харбином, большое зарево пожара. Ночь была темная. Трубы рокотали „тревогу”.

Со всех сторон слышался топот скачущих лошадей и командные окрики.

В течение нескольких минут прискакали на сборный пункт с разных сторон казачьи сотни, в то же время появился главный начальник.

Почувствовалось, что на сей раз тревога серьёзная. Пошли слухи, что большая шайка хунхузов подошла к Харбину и уже подожгла стоявшие в стороне от него огромные запасы, стоявшего в скирдах сена, заготовленное железной дорогой.

Отряд быстро двинулся к месту пожара и одновременно повел разведку.

Никаких хунхузов не оказалось, но сено, загоревшееся по неизвестной причине, сгорело.

Тревога кончилась. Сотни отправились по своим местам и вся история, казалось, окончилась благополучно.

Но в Уральской сотне вышло не благополучно.

Когда раздались звуки сигнала „тревога”, казаки спешно стали собираться и выбегать из казармы с седлами на конюшню седлать коней. В дверях стоял взводный вахмистр Егоров. Мимо него, с седлом в руках, торопливо проходил 75-летний казак Чебикеев и достаточно громко пробурчал: «Кто в Маньчжурии не бывал, тот тревог не видал».

Вахмистр Егоров крикнул на него,

- Молчать, с. сын! Жива! Айда шядлатъ!

Чебикеев резко остановился и заявил, что на тревогу он не выйдет.

Несмотря на повторное приказание вахмистра Егорова. Чебикеев наотрез отказался исполнить приказание.

Доложили сотенному командиру, приказавшему арестовать казака Чебикеева.

Это произошло еще в тот период, когда еще недавно „Якимовский в яму сажал”.

После тревоги командир сотни подал рапорт главному начальнику об отказе казака Чебикеева исполнить отданный ему приказ.

Назначено было дознание и я его производил. Оно оказалось коротким и ясным. Пришлось опросить только двух лиц — вахмистра Егорова и казака Чебикеева; все остальные были слишком заняты тревогой, чтобы заметить происшедший с вахмистром Егоровым случай.

Оба показания были безусловно одинаковыми. Вахмистр Егоров обвинял казака Чебикеева в дерзкой критике во время службы слишком частые тревоги, выразившейся в словах: «Кто в Маньчжурии не бывал, тот тревог не видал», и в отказе исполнить приказ выйти на тревогу после того, как он, вахмистр Егоров, крепким, таким же точно словом обругал Чебикеева. Буквально то же самое повторил казак Чебикеев. Разногласия не было. Тут не могло быть и разговора о недоразумении. Казак Чебикеев твердо заявил, что полученный приказ он отказался исполнить.

На основании этого дознания главный начальник отдал приказ о предании казака Чебикеева суду с содержанием под арестом впредь до рассмотрения дела военным судом.

Прошло некоторое время и в Харбине была получена из главного управления казачьих войск телеграмма, уведомляющая, что Его Императорскому Величеству Государю Императору благоугодно было осчастливить Уральское казачье войско, приняв на себя шефство над Гвардейской Уральской казачьей сотней.

Натурально, эта телеграмма была объявлена в приказе по Охранной страже. Наша Уральская сотня со своим командиром порешила отпраздновать это радостное событие в жизни Уральского казачьего войска.

Был устроен парад, а затем завтрак для всех чинов Уральской сотни; к завтраку пригласили главного начальника, всех гг. офицеров и урядников Охранной стражи, находившихся в Харбине.

Завтрак по-казачьи был устроен на славу. Главный начальник провозгласил здравицу за здравие Государя Императора. Помощник главного начальника поднял чарку во славу и за процветание доблестного Уральского казачьего войска. Командир сотни, от лица уральцев, провозгласил пожелание здравия главному начальнику Охранной Стражи. После этого говорили здравицы и офицеры, и казаки. Пели уральские песни и особенно торжественно пели уральцы старинную песню про „Яикушку”.

Словом, было весело, а главному начальнику, видимо, было любо видеть развеселившуюся молодецкую сотню, да и сам он явно пришел в благодушное настроение.

Я думаю, не ошибусь, если скажу, что это мне пришло в голову, как производившему дознание, использовать благоприятный момент и попробовать испросить у главного начальника для такого большого случая, прощение Чебикееву.

Подговорив несколько офицеров, удалось быстро уговорить командира сотни просить главного начальника о прощении Чебикеева.

Полковник Гернгрос согласился быстро, и дежурному офицеру приказано было распорядиться привести из-под ареста казака Чебикеева.

Вскоре появился под конвоем двух казаков с обнаженными шашками Чебикеев — высокий, худощавый старик-казак с седой бородой, в помятой в карцере шинельке, смотревший строгими и злоупрямыми глазами.

Подвели его к главному начальнику. На его „здорово, казак!”. Чебикеев отчетливо ответил. „Здравия желаю, ваше высокоблагородие!”.

- Послушай, Чебикеев! Государю Императору благоугодно было оказать Высочайшую честь Уральскому казачьему войску, приняв шефство над Гвардейской Уральской сотней — сказал полковник Гернгрос.

Немедленно, спокойно и с достоинством казак Чебикеев ответил:

- Покорнейше благодарим Его Императорское Величество за воиншкую чешть уральшкому войшку!

- Так вот, — продолжал главный начальник, — командир твоей сотни, г.г. офицеры и казаки просят меня для такого радостного события, простить тебя.

- Покорнейше благодарим Ваше высокоблагородие, командира сотни, гг. офицеров и казаков за ходатайство обо мне, — ответил Чебикеев.

- Я тебя прошу, Чебикеев, сказал полковник Гернгрос,— при условии, что ты сейчас же повинишься перед вахмистром Егоровым.

Чебикеев, ни одной минуты не колеблясь, ответил:

- Покорнейше благодарю, ваше высокоблагородие! Только повиниться перед вахмистром Егоровым не согласен.

Ответ его произвел на всех очень тяжелое впечатление. Праздничное, приподнятое настроение упало. Все увидели невозможность прощения.

Тяжесть военного проступка требовала возмездия и морального удовлетворения вахмистру Егорову. Все почувствовали, что главный начальник, беря амнистию Чебикеева на свою личную ответственность, не мог решиться и не осмелиться игнорировать нравственное страдание вахмистра Егорова, попадающего в сомнительное положение, в случае безоговорочного прощения Чебикеева.

- Ну, твое дело, Чебикеев! сказал после некоторого раздумья полковник Гернгрос. Дежурный офицер, распорядитесь отправить Чебикеева назад под арест.

Когда Чебикеев вышел из помещения во двор, его окружили офицеры и казаки с уговорами:

-  Одумайся, Чебикеев! Ведь ты же виноват, не исполнив приказа. Иди повинись. Подумай! Суд ведь шутить не будет!!!

Чебикеев ответил: — Покорнейше благодарю за наставление. Это точно, что я виноват в неисполнении приказа. Знаю я, что в войсках за это по голове не гладят; я старый казак. Только и вахмистру Егорову лаяться я позволить не согласен, и мне, старику, виниться перед ним не приходится.

Состоялся суд и Чебикеев был приговорен на 11 месяцев в Иркутскую дисциплинарную роту.

Через 11 месяцев Чебикеев вернулся в Уральскую сотню и продолжал свою службу в ней до конца существования Охранкой Стражи.

Начальником охраны Южной линии на Порт-Артур был полковник Мищенко. Как-то поздней осенью он приехал в Харбин по делам службы и явился Главному начальнику. По окончании служебных разговоров полковник Гернгрос пригласил полковника Мищенко к себе на завтрак. Натура у полковника Гернгроса была широкая, любил загулять и на этот раз разгулялся, как морской царь. После завтрака он решил устроить пикник на берегу Сунгари, на так называемой пристани, где теперь вырос китайский город Фудядзян.

Полковник Гернгрос с полковником Мищенко и другими своими гостями отправились верхами в сопровождении конвоя, хора трубачей и Уральской сотни. Предполагалось устроить рыбалку. А кто же специалисты, как не уральцы.

Захватили вина и закусок, и с музыкой и песнями двинулись на пристань. Все были довольны, ибо и казакам чарка перепадет, да и порыбачить уральцы рады.

Там расположились на берегу, развели костер и приступили к делу, выпивать и закусывать. Рыбалка оказалась невозможной. Было очень холодно и по реке шло уже сало (ледяная каша, предшественница скорого ледохода и ледостава). Казаки были одеты уже в полушубки.

Ясно было видно, что полковнику Мищенко не нравится всё происходящее, но он был вынужден терпеть, будучи гостем Гернгроса.

Конечно, полковника Гернгроса настроение было повышенно и, видя не весьма сочувственное к его пикнику отношение полковника Мищенко, он внутренне раздражался. Его, что называется, черт подмывал. Он выдумывал и выкомаривал всякие штуки и затеи озорного характера. Наконец, он нашел настоящее, чтобы покрепче досадить полковнику Мищенко.

- А вот что, друзья, — воскликнул вдруг полковник Гернгрос, — не прокатиться ли нам по Сунгари на пароходе?

Молодежь радостно поддержала:

- Так точно, господин полковник. Это идея!

Все с шумом и смехом двинулись на пароход. Лошадей оставили сбатованными на месте привала под охраной, а все остальные казаки, с винтовками и шашками, отправились на пароход и заполнили всю верхнюю палубу.

Хор трубачей гремит и Гернгрос со своими гостями, в свою очередь, поднялся на пароход.

Полковник Мищенко стоит угрюмый и недовольный. А полковника Гернгроса черт толкает на схватку с ним.

Капитан парохода смутен необычностью порядков на его пароходе, но Гернгрос быстро ставит его в ясное положение объявлением, что и он, и пароход находится в его, полковника Гернгроса, распоряжении и что он, Гернгрос, является его главным командиром.

- Ну-ка, капитан, — начал полковник Гернгрос распоряжаться, — отчаливай, брат, и валяй на середину реки, вниз по матушке, по Сунгаре.

Пароход отчалил и его огромное гребное колесо, расположенное за кормой, запенило с шумом воду своими лопастями. Пароход развил скорость хода и вышел на середину реки.

- Так держать, крикнул Гернгрос, изображая капитана и тотчас же обратился к нахмуренному полковнику Мищенко.

- А что, Павел Иванович! Кто из нас с тобою храбрее? — вдруг заговорил на ты полковник Гернгрос, хотя он никогда на ты с П. И. Мищенко не был.

- Ну, без сомнения, вы храбрее меня, Александр Алексеевич, — пытался уклониться полковник Мищенко.

- И я так думаю, — сказал с хмельным задором Гернгрос. — И я тебе, дорогой Павел Иванович, это сейчас докажу.

Казаки, стоявшие тесной гурьбой на палубе, теснясь около своих начальников, слушали с восторгом речи и шутки полковника Гернгроса. Казаки его обожали за его молодечество, за пьяные дебоши, за доброту и, особенно, очевидно, за его широкую даровитость во время кутежей. Молодым офицером он был ординарцем у генерала Скобелева и был в то время награжден орденом Святого Георгия 4 степени.

С этими словами полковник Гернгрос двинулся к правому борту парохода в толпу казаков. Уральцы, теснясь, давали дорогу своему „Янгрошу”, образовав узкую улочку. Спиной к борту в полушубках, при винтовках и шашках прижалась шеренга уральцев.

Гернгрос обратился к одному из бородачей:

- Любишь ли ты меня, казачина?

- Так точно, ваше высокоблагородие, — рявкнул казак.

И вдруг, неожиданно, Гернгрос крикнул ему: — Пошел в воду!

Уралец, не задумавшись, как был, во всей своей казачьей боевой снасти и в полушубке, даже не повернувшись лицом к воде, опрокинулся через борт навзничь и плюхнулся в реку.

Мищенко похолодел от ужаса за казака, которого, несомненно, подтянуло под пароход и он сейчас попадет в огромное, грохочущее сзади парохода, колесо.

Кровь бросилась ему в голову и он пустился бежать вдоль борта и, увидев привязанную сбоку парохода лодку, перемахнул через борт и упал в нее, думая помочь погибающему.

Полковник Мищенко жестоко разбил себе при падении ноги и хорошо, что не угодил в воду.

А казак в это время спокойно, по саженкам, уходил от парохода к берегу. Остановили пароход и с трудом подняли полковника Мищенко на палубу.

Гернгрос не унимался: — Что, — говорит, — Павел Иванович, испугался? А я, брат, не испугался. Я, брат, своих молодцов знаю. — И, повернувшись столь же внезапно к кому- то из уральцев, он вновь крикнул: — Ступай в воду!

Столь же стремительно и это приказание было исполнено, и второй казак, по ледяной реке, в тяжелой одежде и с оружием поплыл, как плавал летом на рыбалке на своем родном Яике.

Все кончилось благополучно. Никто не утонул и „не озяб”; все хорошо покутили, закусили и выпили, а Павел Иванович заявил полковнику Гернгросу: — Может быть вы, Александр Алексеевич, и отчаяннее меня, а вот уральцы, те, так действительно храбрые. Экие люди!

 

* * *
 

Наконец, Охранная Стража, выполнив свою задачу, была заменена Заамурским корпусом пограничной стражи и старые сотни казаков Охранной Стражи были отпущены с почетом и благодарностью по домам. Ушли обратно в свои части и почти все офицеры.

Прошло несколько лет и я находился на службе в С.-Петербурге.

В декабре месяце 1906 года я получил неожиданное приглашение на завтрак к полковнику Н. Н. Якимовскому, вернувшемуся в свой л.-гв. Павловский полк.

Прихожу к указанному времени. Николай Николаевич встречает меня шикарно одетый в сюртуке, в прихожей, оживленный и торжественный.

Из передней я вижу довольно много людей в дальней комнате, но не отдаю себе отчета, кто они такие.

Спрашиваю Николая Николаевича: — Что за торжество у тебя?

А вот, подожди, — говорит, — сейчас увидишь. Сюрприз.

Входим в столовую с радостным Николаем Николаевичем и я вижу 7-10 человек расчесанных и одетых в щегольские темно-синие татарки уральских казаков из его Уральской сотни.

Оказывается, это делегаты Уральского войска, привезшие, по обычаю, от войска „прежент” Государю Императору, а другой „прежент” бывшему командиру уральцев в Маньчжурии Николаю Николаевичу Якимовскому Презент состоял из лучшего качества икры и балыков, добытых из уловов казаками на р. Урале.

Сели за стол, и за чаркой водки, и под уральские балыки и осетровую икорку Николай Николаевич и уральские казаки стали вспоминать те сечи, где вместе рубились они.

Кто же, кроме уральцев, мог сделать что-нибудь подобное и так красиво наградить вниманием Войска солдатского чуждого офицера за твердую службу командиром уральских казаков?

Да никто!

И это не кто-нибудь, не какой-нибудь штукарь придумал, а Войско порешило. А ведь что войско, когда решало что-нибудь, то не всегда это бывало и государству даже приятно.

Признавая действия Николая Николаевича в бытность его командиром Уральской сотни доблестными и для Уральского войска полезно-почетными, порешили „пошлать прежент” с делегацией и Николаю Николаевичу Якимовскому.

Ну, разве не трогательна духовная фигура казака Славного Уральского Казачьего Войска, так закончившего свои служебные отношения с командиром, вместе с ним много пережившим в далекой Маньчжурии.

 

Генерал К. Н. Хагондоков

                  

"Казачий союз" Париж, № 10-15, 17, 1952-1953гг.

Благодарим Д.Дубровина за присланный материал.

 

---вернуться к оглавлению---