ГОРЫНЫЧЪ

краеведческий сборник

 

Ю. Асманов (Уральск)

Город на краю света.

Гордиться славою своих
предков не только можно,

но и должно, не уважать
оной – есть постыдное малодушие.
                                       А.С. Пушкин

 

 

 

Как-то мне на глаза попалась фраза из газеты «Яицкая воля» 1919 года: «Озлобленные бесчинствами и зверствами казаков, красноармейцы предали огню и мечу всё по дороге. И там, где казаки искали приюта и отдыха для своих семей, на месте старых станиц и хуторов они найдут лишь развалины, пепел и голодную бесприютную степь…»
Уже нет в живых ни одного казака, творившего «бесчинства и зверства», да и ни одного «озлобленного» красноармейца, а злоба и поныне довлеет над многострадальным краем.
В последнем городе Европы – Уральске – всё начинается. Здесь начинается Казахстан, здесь начинается Россия. Здесь моя Родина.

Я люблю этот крамольный и опальный во все времена край. Крамола на Яике поселилась вместе с первыми казаками. Местные краеведы почему-то любят говорить, что первые поселенцы пришли сюда с Дона, Кубани и особенно с Украины. Ничего подобного. По списку яицких казаков, составленному Богданом Змиевым в 1632 году (в том списке указана родина или то место, откуда казаки пришли на Яик), и по переписи строевых казаков полковника Захарова в 1723 году видно, что первые казаки были выходцами из великорусских мест, лежащих в бассейне реки Волги и на русском Севере. Из 3 164 казаков, записанных полковником Захаровым, с Дона оказалось только 48, а в списке Богдана Змиева – ни одного. Доходили до Яика и новгородцы. Как полагает местный учёный-археолог Г.В. Кушаев, они-то и открыли дорогу в эти дикие края и были первыми поселенцами. Это подтверждают раскопки в самой южной, самой старой части города – Куренях. Новгородцы поселили здесь дух братства и товарищества, дух вольности и дерзкой, порой безрассудной, храбрости, а также вечевой колокол, звуки которого гудели над Яицким городком ещё почти 300 лет после уничтожения Великогородского веча.
В дальнейшем в яицкую общину стекался люд со всех «четырёх ветров». В казаки принимались люди «любого чина и обличия». Академик Паллас в своём труде «Путешествие по провинциям Российской империи» указывает, что в 1769 году жило, кроме казаков из русских, много казаков из некрещёных татар, калмыков и кзылбашей (метисы из туркмен и персов); среди жителей городка были, правда, в небольшом количестве, чуваши, мордва, черкесы и даже пленные шведы и немцы. Принимались в казацкую общину и казахи, но не так, как фанатичные приверженцы своей веры татары и калмыки, а с обязательным крещением. А окрестив, их называли «балдырями». Не отсюда ли казачья фамилия – Болдыревы – одна из самых распространённых в здешних местах? Много и других фамилий несут следы нерусского происхождения: Ераклинцевы, Емурановы, Аблаевы, Кунаковсковы, Бизяновы, Балалаевы и другие. Некрещёным инородцам было предоставлено право сохранять свои национальность и веру, чего не было в других казачьих войсках.
В начале XVIII века московские воеводы возвели Усть-Яицкий острог (само собой, конечно, в устье реки Яик) с гарнизоном стрельцов и других служивых людей – для охраны торговых путей в Каспийском море от набегов яицких казаков, которых, по правде сказать, мало заботила эта новая стрелецкая застава. В море они продолжали выбегать на своих быстроходных бударах. Но вот когда астраханский торговый гость Михайла Гурьев откупил острог и промысел с обязательством построить здесь каменную крепость и притом перегородил реку деревянным заплотом – учугом, казаки забеспокоились. Не потому, что каменный острог с брандвахтой и сторожевым маяком накрепко перекрывал выход к морю. А потому, что этот «гнусный купчишка-мужлан» не пропускал в их владения красную рыбу, которую они считали своей, унаследованной от отцов и дедов-прадедов. Они стали громить и грабить этого зловредного купца, разорять и жечь Гурьев городок. Небезызвестно, что одним из самых крупных набегов в 1667 году командовал походный атаман Васька Касимов (или Касымов). Не трудно догадаться, что этот атаман не был выходцем из великорусских североволжских мест. Чего-чего, а уж чистокровностью казаки не могли похвастаться. Здесь сложилась особая порода, «созданная, – по выражению И.И. Железнова, – самой природой без вмешательства и совета людей». Да оно и понятно – сюда, в места дикие, неустроенные, смертельно опасные, ленивый и робкий не пойдёт, а шли люди дерзкие, выносливые и сильные. Они-то и создали неповторимый генетический фонд, усиленный бесстандарностью поколений. Независимые и гордые казаки не терпели малейшего вмешательства в свой вольный быт, не мирились с любыми притеснениями. Оттого и постоянные смуты, потрясавшие край…
…В жаркий июньский полдень 1723 года надрывно загудел набатный колокол престольного казачьего собора на войсковое вече-круг.
Пришла страшная весть… Едет из Казани по велению царя Петра с большой командой солдат полковник Захаров – для переписи казаков. «Зачем? Для каких смыслов?» – заволновались жители городка. Поползли слухи. «В регулярство хотят нас отдать», – кричали одни. «Раскрутчину заводят», – предполагали другие. «Где это видно, чтобы вольных казаков пересчитывали?» Заволновался круг: «Бежим, братцы, на Кубань, на Дон Вольный!». Всколыхнулось войско. Заскрипели телеги и двинулись казаки с семьями за Чаган. Запылал подожжённый городок. Однако беглецов завернули и сурово наказали. С тех пор и повелось: что ни год, то «печальное происшествие».
Прислал как-то казанский епископ Лука нового священника в Михайло-Архангельский собор Петра Степанова. Начал он службу по «исправленным книгам», да и крестился новый протопоп «кукишем». Старообрядец Куприн заступился за «истинную веру», за что был бит батюшкой «до обруднения» (до крови). Вышла смута в божьем доме. Кое-как закончил отец Пётр службу. Хотели прихожане откупиться от недовольного пастыря – собрали 140 рублей и проводили с миром. Да не тут-то было. На следующий год прибыла команда солдат во главе с офицерами: стали они ловить старообрядческих попов и монахов, вязать их да ссылать в Оренбург. 144 человека – «лжеучителей», «держателей», «лжестарцев» и «лжестариц» – отправили по этапу государевы слуги. Да не всех довели до Оренбурга. Многие предпочли мученический конец – уморили себя голодом. Но этим не кончается великая опала. В 1755 году снова пришли солдаты по приказу губернатора Неплюева и распоряжению епископа Луки, схватили ещё 165 человек «хранителей старой веры» и услали в «каторжные работы». Арестовали и священников Михайло-Архангельского собора Дионисьева и Артемьева за то, что они «не желали служить по исправленным при патриархе Никоне книгам и за раскольничьи суеверия». Загудели казачьи круги. Решили не давать в обиду «мучеников за Христа», послали они жалобу на бесчинства губернатора Неплюева и епископа Луки императрице Елисавете Петровне и в Военную коллегию. Простила казаков царица – вернула обоих священников, чем ещё больше поссорила их с Неплюевым. Что ни год, то чинит злокозненный генерал им великие хулы и каверзы. Бунтуют казаки, а генерал своей властью творит суд суровый и не всегда правый. Философски утешались горемычные мудрым присловьем, дошедшим и до наших дней: «Дураку власть, что свинье рога!» И бунтовали.
Стряслась на Яике через ту тяжбу большая беда. Такая большая, что не было большей на святой Руси. И только повторилась она через 133 года. Ровно, почти день в день. Повторилась Кровавым воскресеньем на Дворцовой площади в Петербурге.
13 января 1772 года, после заутрени в соборе, крестным ходом с хоругвями, святыми иконами, со своими винами и обидами двинулись казаки тысячной толпой к войсковой избе, к генералу Траубенбергу, присланному из Оренбурга для разбора их жалоб. Генерал казаков не принял, а приказал палить из пушек. Пали наземь окровавленные люди и кони.
– На зачиняющего Бог! – крикнул сотник Пётр Краденов, и все как один молча пошли на пушки.
Смяли прислугу. Перебили солдат, заступивших ружьями дорогу. Ворвались в войсковую канцелярию, изрубили «в капусту» генерала Траубенберга, тяжело ранили капитана Дурново, а своего супостата – атамана Тамбовцева выволокли за волосы на самосуд. Забили до смерти. Перебили ненавистных старшин. Всего около 200 человек пало в той схватке… Стали писать покаянные письма в Петербург, Оренбург: «Повинную голову меч не сечёт». Не оправдала себя древня я пословица – не приняли вины ни великая государыня, ни губернатор Рейнсдорп.
Близко к Троицину дню прискакал на взмыленном коне казак Никита Ерзаков, привёз «стафет», что подходит к Елецким форпостам генерал Фрейман, посланный извести яицкую крамолу. Созвали казачий круг. Разведчики донесли, что у генерала большое войско – две тысячи регулярных солдат, полк оренбургских казаков, шесть сотен ставропольских калмыков, артиллерия.
Решили не пускать Фреймана к городку, послать за помощью к хану Нурали. Живот положить, но не уступить воли казацкой. И пошли через Баскачкин мост казачьи полки под командованием атамана Василия Трифонова, полковников Ульянова и Пономарёва. С ними три сотни калмыков, лёгкая артиллерия сотника Краденова, при нём канониры: Максим Лелеков, Никифор Фофанов, Иван Головин. Сторожевой разъезд сообщил, что Фрейман подходит к речке Ембулатовке. На ней-то и решили дать бой генералу. Вот как доносил о том бое атаман Трифонов: «Войска Яицкого, в войсковую канцелярию, от войскового поверенного и походного атамана с старшинами рапорт. Вчерашнего числа, т.е. на Святую Живоначальную Троицу, на восходе солнца получено нами известие, яко генерал Фрейман с войсками приближается к речке Ембулатовке, почему я с командою и вступил на оною речку для встречи, а потому как в верстах трёх или четырёх поверстались, стала быть переговорка, через что мы, как прежде письменно, так при том и словесно, требовали, почему и зачем он к нам следует, если же у него от Высочайшей власти повеления нету, чтобы он назад возвратился, но генерал Фрейман, не принимая ничего в резон, с самого завтрака и зачал по нас из пушек стрелять и такое страшное во весь тот день с обоих сторон сражение и из пушек стреляние, даже до захождения солнца происходило, однако его до речки Ембулатовка не допустили, с нашей стороны урону, кроме двух казаков, лёгкими ранами раненных, и двух лошадей убитых… С их же стороны всего побитых десятков до трёх, в полон взятых восемь оренбургских казаков, которые для подлежащего отосланы к нам в войско. Чего для и паки просим пожаловать священникам побить челом, дабы оные за православный народ все сии дни помолебствовали, чтобы Господь нам помог одолеть противника нашего, о чём войсковую канцелярию за известие сим рапортуем. Июня 4 дня 1772 года войсковой поверенный Василий Трифонов, по приказу его подписал писарь Иван Герасимов, походный атаман Иван Ульянов, по приказу его подписал походные писарь Иван Раскащиков».
Этот оригинальный рапорт с поля сражения был первым и последним. Не могли казаки одолеть регулярное войско генерала Фреймана, да и не приспело ещё время гневить Великую царицу. Оно ещё впереди. Вернулись казаки в город, на кругу снова решили бежать, на этот раз в Золотую мечеть (Хиву) и Астрабад (Персию).
Ранним утром 7 июня занял Фрейман пустой город. Послал вдогонку оренбуржцев и калмыков уговорить беглецов вернуться. Вернулись казаки, а через три дня генерал объявил им, что набата у них больше не будет (его заменит барабан). Круги у них уничтожаются, а вместо выборных атаманов – коменданты. Не стало на Руси последнего вольного города, умолкло последнее русское вече. Закончилось же всё тем, что «бунтовщиков» заковали в цепи и отвезли в Оренбург. А их было столько, что в городе не хватало тюрем: арестантов содержали в лавках гостиного и менового дворов.
Казнить же привезли в Яицкий городок. На площадь перед Петропавловской церковью, где впоследствии было «лобное место» «набеглого царя», где Пугачёв творил свои злодейские казни. Но не менее злодейскими были казни, творимые именем Великой царицы. «Около 130 человек были умерщвлены посреди всевозможных мучений иных, – пишет Рябинин, – растыкали на колья, некоторых повесили рёбрами за крючья, некоторых четвертовали.
Около 140 человек сослано в Сибирь, других же отдали в солдаты (все потом бежали)». В наши дни на площади окрест того места, где была Петропавловская церковь, при строительстве, на сравнительно небольшой глубине, было выкопано множество человеческих костей. Видно, казнённых не хоронили, а прикапывали на месте. Вот как дорого заплатили гордые казаки за свои вольности. В следующем году снова вспыхнул костёр казацкого бунта, разгоревшийся всероссийским пожаром Крестьянской войны 1773 – 1775 годов под руководством Пугачёва.

II

Первые пропагандисты «светлой жизни» – это губкомиссары, ответработники соввласти. Порой случайные и, почти всегда, небескорыстные попутчики революции. Сколько бед они натворили, сами того не ведая! Сколько зла! Вот и расплачиваемся мы за их историческую неграмотность. Да где уж им, с гордостью заявлявшим: «Мы гимназиев не кончали!», было знать древнюю истину: «Если не все граждане в стране подчиняются закону – государство погибнет». А они подменили закон фиговым листком демагогии. Лишили правовой защиты не только народ, но и партию. А в первую очередь истинных революционеров, донкихотов революции, искренне веривших в светлые идеалы будущего. Такие люди чаще всего подвергались осмеяниям и улюлюканью. И погибли они от выстрелов в спину или в застенках от рук палачей или злобных уголовников. Идея содержания политических вместе с уголовниками принадлежит вроде бы диктатору Польши Пилсудскому. Но она с лёгкой руки ясновельможного пана составила целую эпоху беззаконий, не обошла и нас.
Первые «властители наших дум», те самые ответработники и губкомиссары… Сколько вреда они причинили тому, что сейчас называют «межнациональными отношениями». Это они создали миф о жестокости казаков. Об их ненавистном отношении к их ближайшим соседям – казахам. Мол, называли их обидным именем – киргиз. Где им было знать, что это имя (китайская транскрипция ки-ли-кидзе) имеет такое же значение, как для русских «славянин». Древнейшие сведения о киргизах имеются в  истории старейшей династии Хань, когда полководец Линь-ли убежал к киргизам – хагасам, став родоначальником новой княжеской династии.
В Европе впервые упоминания о киргизах встречаются в описании путешествия византийского посла Зекарха в Среднюю Азию к тюркскому хану Джавахассу. Хан подарил послу невольницу из племени Хиргис. Более точные сведения о хагасах, предках современных казахов, имеются в китайской истории VII века, когда Таньская династия, теснимая уйгурами, завязала сношения со своими северными соседями. По китайским сведениям, хагасы могли выставить 60 000 войска.
Казахи – коренные жители Приуралья? Наверное. Уральские казаки? Тоже. Никуда от этого не денешься! А потомки столыпинских переселенцев? Наконец, дети первоцелинников, родившиеся здесь? Кто они? Изгои, не имеющие Родины? Родина для них – Казахстан. Да я и сам кто? Мой дед Спиридон Асманов около 150 лет тому назад пришёл в Уральск в гости к старшему брату Николаю Максимовичу – златокузнецу и гравёру (человеку, равно нужному казакам и казачкам). Погостил лето. Шил фуражки. Освоил знаменитые с малиновым околышем. Да так и остался здесь навсегда. Полюбился ему этот край, его люди. С виду – суровые и гордые до спесивости, на самом деле – честные, прямодушные, милосердные.
Целые деревни голодного Поволжья кормились в здешних местах. Но и это святое дело было охаяно: говорилось о наймах, эксплуатации нуждающихся на покосах, на других полевых и хозяйственных работах. Об «эксплуатации», которая у наших пропагандистов не сходила с языка, надо сказать особо. Мол, казахские шаруа нещадно эксплуатировались как своими, так и казаками, особенно русскими скотопромышленниками. Вот что говорит об этой «нещадной эксплуатации» великий Абай в одной из глав книги «Слова назидания»: «…Мы собираем несметные стада свои, порой совершая тяжкие грехи, а потом отдаём их пастухам и табунщикам, которые распоряжаются ими, как своими». Ведь никаких ревизий, тем более внезапных, никогда не было. Вот и становится понятным, почему казахи своего «живодёра-эксплуататора» сламихинского, скотопромышленника, миллионера Овчинникова прятали по аулам от ареста два или три года, пока он сам не сдался властям. А от художника Сакена Гумарова я как-то узнал, кто именно прятал. А прятал Сакенов дед Хатип-ака Ищанов с товарищами, в ту пору молодой джигит. А этот дед Хатип-ака и мне, в некотором роде, является роднёй – моя младшая сестра вышла замуж за одного из его внуков. Два моих племянника – его правнуки.
Об интернациональности уральцев в прошлом уже говорилось, но не повторюсь назойливо, если скажу: в Уральске находили приют со своими обычаями, верованиями, укладом жизни персы, турки, болгары, китайцы. Был даже грек Маслейкис, или по-уличному Масляйка. Его трактир на Крестовой улице славился казахской кухней. Только у него останавливались приезжавшие в Уральск казахи.
В Уральске, наряду с единоверческими храмами, были старообрядческие молельные дома, три мечети, буддийская кумирня и две синагоги. Кстати, Уральск – один из немногих городов России, где не было еврейских погромов.
А двуязычье, о котором сейчас так много говорят, существовало здесь исстари. «Это их французский», – подшучивали приезжавшие в Уральск россияне. В дорожных бумагах А.С. Пушкина, привезённых из Уральска, был надстрочный перевод поэмы «Козы-Корпеш и Баян-слу». Кем был сделан перевод? Человеком, относившимся с большой симпатией к своим соседям, хорошо знавшим их язык и культуру.
Удивительный исторический факт рассказал мне уральский краевед Н.Г. Чесноков, когда мы работали с ним у ныне покойного Н.П. Шишкина в фондах музея. Н.Г. Чесноков обнаружил замечательный портрет атамана Д.М. Бородина кисти                      В.А. Тропинина.
Во время итальянского похода А.В. Суворова в числе его чудо-богатырей были уральские казаки – два полка, которыми командовал полковник Бородин. Русские войска произвели передислокацию, отошли на лучшие позиции. Бородин приказа не получил и остался на старых. Подошли французы. Почти окружили казаков. Французские офицеры по-русски предложили Бородину сдаться. Полковник собрал офицеров и на киргизском (казахском) языке изложил ситуацию и отдал приказ. Командиры и есаулы разъехались по полкам и сотням, и на глазах у изумлённых и растерявшихся французов полки исчезли с позиции, а следом и их командир.
Эту историю я ещё раз услышал в Алма-Ате, уже как семейное предание от правнучки полковника Бородина. Студентка-практикантка редакции одной из столичных газет, узнав о фотокоре из Уральска, пришла специально, чтобы со мной познакомиться. Весь вечер она расспрашивала меня об Уральске, его жителях, о старине. Особенно интересовалась Джамбейтой. Её прабабушка, в честь которой она получила своё имя, после то ли Бестужевских курсов, то ли Смольного института, почти все свои сбережения вложила в строительство больницы в Джамбейте и сама в ней работала. Лечила больных и всю жизнь прожила в этом глухом краю. Не только говорила по-казахски, но и знала массу пословиц, поговорок, песен и сказаний. На домбре, фортепиано играла казахские мелодии, Кюи. Была неутомимой наездницей. Увлекалась охотой.
В семидесятых годах я узнала, что моя знакомая Варя Бородина скрывается от миллионного наследства из Америки. Почему? Может, потому, что, живя в своей комсомольско-молодёжной общине, она не могла представить себя в иной ипостаси. Да и цены-то богатству не знала. Может, ещё и потому, что собиралась замуж. А как это отразится на их семейном благополучии? Ведь тогда, чего греха таить, это было не совсем безопасно.
И ещё одна история о двуязычии. После войны я в Румынии встретил майора Таршилова – «низовского казака» из Гурьева. Он на два месяца раньше меня окончил Одесское пехотное училище. На фронте с июня 1942 года и до конца. Однажды его батальон попал в окружение. Радистом в полку был его земляк Тенизбай. Связался с ним по рации открытым текстом на казахском языке, передал разведданные и место прорыва. Сравнительно легко, при огневой поддержке своих, вышел из окружения. Потом, правда, имел неприятность с особым отделом.
Уральская община жила по своим законам: в почёте была взаимовыручка, помощь инвалидам, сиротам, вдовам, бедным. Сюда ехали деловые мастеровые люди, в кратчайший срок становились на ноги. Пример – второй мой дед – Михаил Фёдорович Зыряев, крестьянин нижегородской деревни Ляпни. В голодный год с большой семьёй приехал в Уральск к своему земляку – известному уральскому купцу Коротину. Работал у него кучером. Через два – три года завёл своё торговое дело.
Первопроходцы новой жизни натворили немало бед. Не поняв самой сути, они охаяли величайшее достижение казахского народохозяйствования – кочевое скотоводство, объявив его пережитком проклятого прошлого. Да где им, горе-грамотеям, было понять, что только благодаря ему можно было иметь несметное количество скота. К сожалению, к этому вернуться уже невозможно.
Вторая беда – расказачивание. Уставшие от голодной и холодной жизни в годы империалистической войны, только что отмывшись от окопной грязи и вшей, казаки были разоружены и объявлены врагами революции. Оклеветаны и подверглись надругательствам и уничтожению. Разоружались даже те полки, которые в конце 1918 и начале 1919 годов перешли на сторону Красной армии. Надо сказать, Я.М. Свердлов, единолично от имени Оргбюро ЦК РКП(б), издавший циркулярное письмо о расказачивании, спровоцировал вооружённое восстание уральских казаков. И какие им скверны не приписывались. Теперь трудно понять, что было правдой, а что было нужно говорить в силу «классовой необходимости», оправдывавшей любые средства для достижения цели.
А мы всему этому верили. Но многое от нас и скрывалось. А в истории ничего не должно умалчиваться, говорил мудрейший Абу-Рейхан аль Бируни, даже во благо каких-то великих целей. Нельзя. Это может обернуться исторической катастрофой. Бируни говорил, что в истории не должно быть «белых пятен». Природа не терпит пустоты. И эти пробелы заполняет ложь.
Таким белым пятном в истории уральского казачества является Иканское сражение. Его, по-моему, забыли даже всезнающие историки. По крайней мере, оно нигде не упоминается. Живёт только в старинной казачьей песне: «дело было под Иканом…». Суть её (этой истории) такова. Осенью 1864 года мятежный кокандский принц Наср эд-Дин объявил газават – священную войну неверным, причислив к ним и казахов за их добровольный союз с Россией. Полчища его головорезов вторглись в казахские степи, стали с азиатской жестокостью вырезать становящиеся на зимовку кочевья. Не щадили ни стариков, ни детей, ни беременных женщин. Аулы уничтожались полностью. Не трогали только земли и скот. Они становились военной добычей.
Первыми на защиту обречённых аулов встали уральские казаки – четвёртая сотня второго Уральского казачьего полка под командованием есаула В.Р. Серова. Вот как об этом повествует Большая энциклопедия, вышедшая в конце прошлого и начале этого веков под редакцией профессора Н.С. Южакова (издание редкое и авторитетное до сих пор: «ИКАН, поселение в 20 верстах от города Туркестана по дороге на Ташкент известно происходившим близ него с 4 по 6 декабря 1864 года боем сотни уральских казаков, которые, спешившись, отбивались три дня от наседавших на них полчищ кокандцев, а затем отошли к городу Туркестану. В 1884 году на месте боя поставлен памятник, а четвёртой сотне второго Уральского казачьего полка пожалованы знаки на шапки с надписью: «За дело под Иканом 4, 5, 6 декабря 1864 года». Сейчас нет ни памятника, ни знаков.
А история эта не такая уж древняя. Последний иканский кавалер дедушка моего школьного приятеля Миши Щёлокова И.И. Седов, умер в 1940 году в возрасте 105 лет.
Полчища кокандцев едва удалось одолеть экспедиции туркестанского губернатора генерал-адъютанта Каупфмана. В кокандской экспедиции было 16 рот, 8 сотен при двадцати орудиях. Бои шли целый год. Завершили экспедицию генералы Троцкий и Скобелев. Под знаменем Скобелева уральские казаки сражались и в турецкую кампанию за освобождение Болгарии. В память об этом в Уральске была даже Скобелевская улица.
Когда меня спрашивают, хочу ли я возрождения казачества, я говорю: да. Но сам при этом с грустью думаю, что оно едва ли возможно. Московские рецензенты И.И. Железнова ещё в 1858 году писали: «Казачество как рыцарство отжило свой век и может занимать читателя как любопытный факт из времён давно минувших…» Однако вычёркивать его из истории, как это у нас подчас делалось и делается ещё, не что иное, как преступление, ведущее к нравственному уродству.
Особенно сейчас, когда армия испытывает бюджетные и иные затруднения, военным специалистам страны следовало бы обратиться к многовековому опыту казачьих войск России. Хотя бы в плане патриотического воспитания, возрождения общинного хозяйствования.
Когда меня спрашивают, хочу ли я отделения казачьих земель, я отвечаю отрицательно. Считаю, что всякие споры о земельных владениях имеют имперскую, феодальную подоплёку. Земля принадлежит тем, кто на ней живёт. Кто-то думает иначе? Пусть думает. Бог с ним. Не хватать же его за бороду!
Я попросил бы того, кто отмеряет меру гласности, понять меня правильно и не расценивать мою скромную прозу как «сатанинские стихи». Не надо бояться гласности. «Не страшен человек, кричащий во гневе, страшен он, когда замолкнет озлобленно», – сказал Абай.
Мы, жители Приуралья – казахи, русские, татары, украинцы, немцы и другие – интернационалисты по природе. И пусть не сочтут мои слова за крамолу, но постоянное муссирование национального вопроса не способствует добрым межнациональным отношениям. Он как бы напоминает каждому из нас: ты – русский, а ты – казах, татарин, кореец. А раньше мы об этом не думали. Просто жили в мире и согласии, в уважении к любым традициям и нравам. И, я надеюсь, будем жить так и дальше. А проблем у нас и без национальных хватает. Они наши общие. И нам решать их сообща.

Альманах «Гостиный двор». Оренбург,  №25, 2012.

---вернуться к оглавлению---