ГОРЫНЫЧЪ

краеведческий сборник

Ефремова Т. (Australia, Beenleigh )

Отчего слезятся мои глаза? 

От ослепительного Казахстанского солнца и пыльного ветра? Или от мыслей о поколениях людей, живших и умерших здесь? О тех, для кого этот пустынный край был любимой родиной, и о тех, кому он стал постылой тюрьмой?

Во мне течёт кровь и тех, и тех...

По этнической принадлежности я то, что здесь называют "уралá"... но осталось ли что-нибудь во мне от моих предков, кроме имени и внешности?

Мой Кармакчинский отец служил срочную службу в Сибири, оттуда был направлен учиться на офицера, туда же вернулся лейтенантом, и там прослужил до выхода в отставку. Его дочь (то есть я) уже родилась сибирячкой. Моя  Кызыл-Ординская мать должна была выйти на работу (помните закон о тунеядстве? был такой!), а мест в детских садах не хватало... Меня сдали бабушке на “хранение”, и моё детство объедалось Кызыл-Ординскими помидорами и арбузами пока не пришло время идти в школу.

Отучившись в сибирских школе и университете я вышла в "большой мир", когда рухнула  великая империя... Сколько было нас тогда, молодых и наивных, не знающих толком что рушится и почему, и ещё меньше знающих, что можно построить взамен уходящей державе. Из страниц учебников моё поколение шагнуло прямо в исторический процесс... и поневоле начало оглядываться вокруг, стараясь понять своё место в водовороте событий. Именно тогда - уже более 20 лет назад - в момент вдохновения, я впервые приехала в страну своего детства и семейной истории с осознанной целью узнать о своей семье, но не имея ни малейшего понятия, о чём спрашивать и зачем мне это надо...

Жизнь никогда не идёт по прямой. Замысловатые зигзаги носили меня по миру, и занесли аж в Австралию, где пришлось долго адаптироваться и переучиваться, и доказывать всему миру, что "я - не верблюд". Причудой судьбы моя первая работа на полную ставку как австралийского специалиста случилась в Китае. Я уехала туда почти на 2 года, и опять адаптировалась, и переучивалась, а самое главное: училась смотреть на себя глазами совсем другой культуры, и смотреть на мир другими глазами. 

Но где бы я не была, вопросы заданные себе в ранней молодости не отпускали и требовали ответа. Ответы и сейчас не даются легко, а в начале, когда я только начинала мой поиск, при том живя за океаном, - это было делом и медленным, и дорогим. Контакты с родиной были нерегулярны и коротки. В 1995 году, когда я покидала Россию, в моём родном городе Кемерове с почти миллионным населением был лишь один компьютер - в отделении почты на Пионерском бульваре, и лишь один человек, который знал как им пользоваться. Это было ещё до эры Микрософта в России. А один час телефонного разговора из Австралии с Россией стоил тогда 180 долларов, которых у меня, новоиспечённой иммигрантки, прикатившей в новую жизнь с двадцатью килограммами багажа, - у меня таких денег просто не было.

Потребовалось почти два десятилетия, чтобы наконец появилась возможность вот так постоять под жгучим солнцем на пыльных дорогах Казахстана, там где когда-то прошли под конвоем ссыльные уральские казаки-староверы, мои предки.

Я благодарна судьбе за эти 20 лет ожидания и самообразования. Я приехала сюда, зная что я хочу найти, как это можно сделать и - самое главное - теперь я знаю, зачем мне это нужно.

Только оторвавшись от своих корней начинаешь понимать, что они у тебя были. Только оставшись без назойливой поддержки родителей начинаешь понимать как много они тебе помогали. Нам начинает не хватать - не то чтобы помощи, а именно семьи, группы людей, которых мы любим.  И любим-то мы их не за то, что они "хорошие" или "плохие". Мы их любим за то, что мы - часть чего-то большего, чем мы сами; мы любим их за то, что они делят с нами нашу историю, одну память... Где ещё нас знают и принимают такими какие мы есть? Кто ещё так откровенно отругает за дурное? Кто ещё с такой готовностью закроет глаза на наши слабости? Где ещё знают всю подноготную наших успехов и провалов? И кто может оценить наши достоинства лучше чем семья? В кругу семьи слетает мишура и мы обретаем истинное лицо.

Я смотрю на историю моих предков как в зеркало. В их судьбах я ищу себя.

 

В историю России мои предки вошли с репутацией "смутьянов" и "бунтовщиков", сопротивляющихся реформам и государю."Бунт" этот на фоне революций, войн, мировых катаклизмов и много-миллионных миграций, оказался таким незначительным, что семь с половиной тысяч уральских казаков, выселенных в 1870-х годах в Туркестанский край, просто "потерялись" для историков. 

В их родном Уральске их помнили как "уходцев". Ну, ушли их в Туркестан - и ушли... 

В Казахстане к ним прилипло название "уралá"... а откуда эта урала? за что они здесь? Кто спрашивал? А если бы и спросили, кто бы им ответил? Гордая и недоверчивая уралá посторонних в свои беды не посвящала. Да и на кого жаловаться? Все наказания - от Бога. Оставалось только терпеть и молиться в надежде на прощение грехов.

Меня долго беспокоила разница между тем, что я слыхала в семейных преданиях и что писали о моих предках историки. Ведь их судили за бунт, за неподчинение власти!

Значение слова “бунтовщик” само по себе агрессивное. Бунтовщик - человек шумный, энергичный. От него можно ожидать беспорядков. Он может орать революционные лозунги, бить витрины, может быть даже размахивать оружием. Образ бунтовщиков как-то совсем не вяжется с образами стариков в нашей семье: они были спокойные, уравновешенные, богобоязненные, трудолюбивые... Они запомнились тем что вечно плели свои сети (ведь все же были рыбаками), пропалывали огромные огороды (почти у всех были ещё и бахчи), взбивали масло (ведь почти все держали коров, и вообще скотину), пекли немыслимое количество пирогов и булочек (ведь магазинный хлеб был “грех”, да и “невкусно”). И эти люди в вечных трудах и заботах - дети бунтовщиков? Концы с концами как-то не сходились, и оттого мне хотелось  разобраться в этой истории ещё больше.

Постепенно, после чтения литературы и архивных материалов, особенно  полицейских и тюремных рапортов, моё недоумение достигло апогея: а где же бунт?

Я просмотрела тысячи страниц архивных дел, относящихся к так называемому “бунту”.   Мне ни разу не довелось встретить описание ни единого слова против власти, ни единого призыва политического характера. Полицейские рапорты не зарегистрировали ни единого вооружённого отпора со стороны осужденных казаков, или хоть малейшей угрозы применения оружия... Напомню, все до единого Уральцы были казаки, профессиональные военные, и многие - с опытом боевых действий, но ни разу они не подняли оружие, даже в целях самообороны.

Их “бунт” состоял в том, что уважаемые старики, - отставные казаки лет по 60-70, выборные от местных общин, - задали вопросы Исполняющему Обязанности Наказного Атамана К.Ф. Бизянову по поводу Нового Военного Положения для Уральского Казачьего Войска, принятого в Петербурге и опубликованного в местной газете в начале 1874 года. Принималось Новое Положение высокопоставленными чиновниками в Петербурге после обсуждения там же в Петербурге. Если и спрашивали мнение Уральских казаков, то не рядовых казаков, конечно, а таких же высокопоставленных чиновников, того же Наказного Атамана, например.

В результате, Новое Положение казачьим массам объяснено не было пока не стало законом, и когда его напечатали в марте, казаки начали обдумывать этот новый закон, и стали у них возникать вопросы и сомнения в пользе этого новшества. Вот с этими-то сомнениями и вопросами пришли старики к начальству после нескольких месяцев рассуждений и раздумий. Самого Наказного Атамана Н.А. Верёвкина не было - он был в Европе, в длительном отпуске, так что вопросы были адресованы к тому, кто его замещал - атаману Бизянову. Сам факт, что кто-то посмел задавать вопросы и сомневаться в законе, подписанным самим Его Величеством, уже был расценен как бунт. А то, что старики попросили закон временно отменить лишь усугубило их “преступление”. В итоге стариков арестовали...

Так в июне 1874 года родилось обвинение в преступлении, которого на самом деле не было, и за которое в итоге поплатилось несколько тысяч человек, включая казнённых, убитых “при попытках к бегству” - настоящих и вымышленных, сосланных на каторжные работы, в солдаты и в удалённые районы Российской империи. Среди них был и мой пра-прадед отставной казак Бударинского форпоста Яков Максимович Гузиков, в возрасте 66 лет сосланный на 6 лет каторжных работ за религиозную пропаганду. А были ещё и чуть ли не семь тысяч человек сосланных в Туркестанский край. Первым пунктом ссылки был форт №1 Казалинск. А уже оттуда ссыльных распределяли в форт №2 Кармакчи, форт Перовск, и далее - по всему Туркестанскому краю...

 

Уральские казаки-уходцы
Рыболовецкая артель г.Казалинска в 1920-е годы. Мужчина в тёмной рубашке, стоящий слева, и сидящий смеющийся человек - братья Гузиковы, Евстафий Иосифович и Анфиян Иосифович.

 

Ни во время арестов, ни во время заключения уральские казаки не проявили агрессии...

Когда в июне 1874 года старых казаков, ходоков к начальству, арестовали, не было никаких волнений. Никто не пришёл выламывать двери кутузки, чтобы их вызволить. Не было митингов с анти-правительственными лозунгами. Может быть, казаки были равнодушны к тому факту, что уважаемых стариков арестовали? Вряд ли... Роптали они меж собой в недоумении: за что? Скорее всего, да! Они дневников не вели, что именно они там промеж собой говорили останется загадкой навсегда, но было бы странно, если бы люди не роптали. Но ведь ропот - ещё не бунт, за это не сажают. Даже вопросы - ещё не бунт. За них тоже не сажают. Во всяком случае, за вопросы не сажают в демократическом государстве.

И.О. Наказного Атамана усмотрел в ропоте и вопросах угрозу государственному устройству (или же угрозу собственной карьере?). Его первая реакция была типична и для чинуши и для солдафона: “ Не сметь своё мнение иметь!” (наряду с “Арестовать!”, “Наказать!”, “Показать Кузькину мать!” - это всё нам знакомо из истории). Ну и арестовали! наказали! и Кузькину мать показали! Не долго думая Бизянов решил заручиться “благонадёжностью” всех казаков, надо полагать, чтобы подстраховаться и в будущем иметь на руках свидетельство лояльности казаков. Для чиновника нет ничего важнее и весомее, чем бумажка с подписью. В срочном порядке администрация Уральского Казачьего Войска объявила сборы казаков по станицам с целью подписать верноподданическое согласие с Новым Военным Положением. Казаков собрать оказалось делом лёгким: им дали команду - они и собрались. А вот подготовить эти сходы войсковая администрация не сумела. То ли организаторских способностей не было у Бизянова и его помощников, то ли не было специалистов по написанию верноподданических  писем, то ли просто не хватило писцов, чтобы снабдить письмами все станичные сходы. Какой бы ни была причина, исторический факт в том, что на сходах подписывать было нечего: писем не было. По приказу администрации, станичным атаманам и штабным офицерам, ведущим те сходы, было велено раздать казакам пустые листы для подписей (мол, письма потом напишем). Вот этот момент неразумного чиновничьего усердия и можно считать отсчётной точкой так называемого “бунта”.

Уральские казаки в большинстве своём были староверы, а у староверов - по вполне понятным причинам - было много недоверия и к государству, и к подписыванию документов. Что уж говорить о подписывании пустых бумажек? А вдруг их обманом подписывают в Русскую Православную Церковь? Сколько раз уже правительство и войсковая администрация  пытались раздавить “раскол” на Урале, громили скиты и монастыри, закрывали часовни? “Случайно” подсовывали православные учебники детям староверов... Неудивительно, что первой мыслью среди казаков было: а не трюк ли это всё? И казаки - один станичный сход за другим - начали чуть ли не поголовно отказываться от “подписки”. Подписывались те, кто уже и так был православный и не боялся подвоха, а также те, кто были приближены к администрации (и тоже большей частью православные). Думается мне, что штабные офицеры горячо доказывали казакам, что в задумке с подписями нет подвоха, и что письма будут написаны - но ведь все они тоже были православные. Староверов-то на начальственные посты не пускали... Ну не поверили казаки обещаниям начальства! И вот все не подписавшие пустые бумажки автоматически стали бунтовщиками, выступающими против Нового Военного Положения и Монаршей воли. 

Начались аресты. Тут же на сходе казаков разоружали (ещё раз замечу: все они были военные, на сходы приходили с оружием - ни разу ни один рапорт не упомянул попытку казака применить оружие!) и их объявляли арестованными тут же на сходе. В некоторых станицах атаманы были поумнее и распустили сходы даже не начав, так что там не дошло до крайностей. А были и массовые аресты: в станице Круглоозёрной было арестовано около 200 казаков, чуть ли не все пришедшие... Легко сказать: арестовать!

А что делать с арестованными? Куда можно было посадить 200 арестантов в станице Круглоозёрной? Там и тюрьмы-то не было! И кто бы их там охранял? Те несколько “благонадёжных”, которые подписали пустые листы? Этим православным казакам выпала “честь” разоружать и караулить “неблагонадёжных”: своих же  соседей, друзей, родственников... Случалось так что сотню арестованных конвоировал один человек. А не было бы конвоира - они бы и сами пошли в тюрьму. Ни один из так называемых “бунтовщиков” не попытался уклониться от наказания. В войске росло убеждение что Новое Военное Положение существует лишь для отвода глаз, а на самом деле войсковая администрация начала систематическую войну со старообрядчеством. Поэтому ни один из казаков не постарался уклониться от наказания, все были готовы “пострадать за веру”!

А начальство рапортовало вышестоящим инстанциям о массовых волнениях и бунте; и на территорию Уральского Казачьего Войска пригнали два эшелона солдат из Оренбурга для “наведения порядка”, охраны арестованных и усмирения неспокойных.

Так начался последний бунт в истории УКВ.  “Бунт”, оркестрованный и частично сфабрикованный недальновидными администраторами разных уровней. Трудно бывает раскачать государственную машину, но уж если она придёт в действие, остановить её тоже очень трудно...

Может быть, уже и рады были бы чиновники в Уральске замять дело, но как признаться Военному Министерству, что арестовывали людей за неподписание пустых бумажек? Версия “массового неповиновения властям” и особенно “Августейшей Монаршей воле” породила поток взволнованной переписки между различными департаментами и министерствами. Признать публично, что сделали из мухи слона, значило бы потерю многих “тёплых” местечек и в администрации УКВ, а потом - и в тех самых министерствах и департаментах.

И по войску продолжались аресты и суды... Только вот что же делать со всеми этими арестованными и за что их судить? Они были не уголовники, не политические... Старообрядчество было их единственной виной (ну а также их “невежество”, склонность к “нелепым слухам”, упрямство, почитание Бога превыше начальства и прочие “недостатки”, свойственные именно старообрядцам), но ведь старообрядчество не было запрещено законом, также как и “склонность к нелепым слухам”. За это не судят...  Сначала арестованных были сотни, потом уже тысячи... Для начальства такое количество “несогласных” было как бельмо на глазу (и на карьере, надо полагать), а содержание этих арестантов было разорением для войсковой казны. Их нужно было убрать куда-нибудь с глаз подальше, и чтобы они сами себя там содержали. Вот тогда, в недрах многочисленных администраций родилась “блестящая” мысль: использовать “бунтовщиков” как колонистов и военнизированный потенциал в только что завоёванном Туркестане.

До ареста почти все арестованные были крепкими хозяевами. Староверы славились своим трудолюбием. А что бы им не работать: спиртное не пили, табак не курили - вот и оставалось много времени и сил на труды праведные. У всех были хорошие хозяйства до 1874 года. За годы ареста кормильцев многие хозяйства пришли в упадок без крепких мужских рук. В некоторых семьях арестовали всех мужчин до одного, оставались лишь женщины с детьми. Так в семье моих предков Толстовых из Антоновского форпоста арестовали старика-отца и трёх сыновей. Остались в доме престарелая мать с дочкой-подростком, парой невесток и кучей маленьких детей. Как они жили? Как было им справиться с покосом? Без сена не стало поголовья, а без скота не стало и дохода. Осталась у них хоть одна корова - детям на молоко? На рыбалку женщины тоже не ходили, а ведь рыба была главным источником доходов для всех казаков. За какие-то пару лет хозяйство Толстовых из крепкого превратилось в нищее...

А ведь таких разорённых хозяйств было несколько тысяч!

Вот этих-то бывших крепких хозяев и решили заслать в Туркестан. “Светлые умы” государственного аппарата рассуждали, что выслав непокорных казаков в Туркестан они убьют несколько “зайцев”: казаки разбавят азиатское население, недоброжелательно относящееся к захватчикам и станут форпостом русской культуры, а заодно выполнят и миссионерскую работу и донесут слово Христово до мусульманского населения; в случае нужды послужат военными, и построят экономику нового типа в регионе. 

И потянулись в Туркестан этапы...

Сначала с осужденными казаками, потом - с их семьями. Путь был длинный, необустроенный. Не все сосланные из первых этапов дошли до места назначения. У стариков-родителей и инвалидов не было шансов добраться до Казалинска живыми. Да и какие из них колонисты? Работать уже не могут... Какой в них прок? Их стали отправлять поближе: в Оренбургский край, в “местности, заселённые магометанами”, где бы они не могли вести своей раскольничьей пропаганды. В Оренбургский край сослали более 400 человек. Среди них были и почти 100-летние старики и старухи, были и умалишённые, и полу-парализованные, и слепые... Можно только вообразить последние годы этих бездомных и больных людей, ниществующих среди чуждых им мусульман... Были среди них и мой престарелый пра-прадед Ларион Тимофеевич Толстов (77 лет) с такой же престарелой женой Александрой Прокопьевной (на два года младше) и с 17-летней дочкой Анной. Как сложилась их жизнь среди “магометан”, без средств к существованию, без остальной семьи? Их трёх сыновей с семьями сослали в Казалинск.

Туда, в Казалинск, ссылали тех, кто был покрепче и помоложе, колонизировать Среднюю Азию. Не тут-то было! Сосланные казаки не оправдали имперских амбиций военных чиновников. Сосланные наотрез отказались сотрудничать с местными властями. В солдаты записываться отказались, в местные рабочие роты - тоже... Пропаганду христианства среди местного населения тоже не вели. Местные власти лишь разводили руками в бессилии.

Так начался новый этап в жизни моих предков...

Как и вся история “бунта” так и история “колонизации” имеет две стороны. Один взгляд на дело - это взгляд начальников, выполняющих свои профессиональные обязанности: подсчитать количество арестантов, описать их рацион, засвидетельствовать состояние их здоровья, поставить галочку где надо и отчитаться. Никто из них не был враг осужденным казакам. Они просто выполняли свою работу: кто - хуже, кто - лучше. Эта сторона истории подшита в дела, а дела в связки, и пылится вся эта бумага в архивах... Любопытствующие историки раскопают эти архивные залежи, если понадобится - хоть через 10 лет, хоть через сто.

Совсем другая история вырисовывается из воспоминаний участников событий. Это рассказы, полные слёз о детях, умерших во время того страшного этапа в Казалинск; горечи об оставленном в УКВ доме, родне и разорённом хозяйстве; причитаний о тюках с сарафанами, которые пришлось бросить в дороге; многочисленных деталей о трудной жизни на безводном острове Сарбасат на Аральском море, где приходилось запасать лёд от зимы до зимы в таких количествах, чтобы хватило на все: и на готовку, и на стрирку, и скотину напоить, и огород полить...

Это - неписанная история, но не она ли является истинной? И эта история уходит вместе с теми, кто прожил её, кто помнил и этот этап, и Сарбасат, и кто расказывал об этом нам, молодым, и к сожалению, зачастую нелюбознательным...

Поколение моих родителей ещё помнит рассказы их бабушек и дедушек, непосредственных участников тех нелепых и трагических событий. Уйдут они - и не останется никого, кто слышал голоса свидетелей тех событий 1870-х.

Я найду рапорты полицейских чиновников, подшитые в архивах. Они пролежали там почти 150 лет, и Бог даст, пролежат ещё столько же... А вот люди уходят и уносят с собой свои знания.

Я ищу уральцев. Тех, кто слушал истории бабушек и дедушек. Кто помнит хоть что-то, пусть обрывки, крохи. Каждая кроха знания, дополняя другие крохи, может сложиться в живую картину прошлого. Я прошу откликнуться всех, кому интересна и дорога память Уральских предков, и буду благодарна за любую мелочь...

 

Мой адрес: tatiana.i.efremova@gmail.com

(авторский вариант)

"Кзылординские вести", 8 сентября 2012 года

---вернуться к оглавлению---