ГОРЫНЫЧЪ

краеведческий сборник

Масянов Воспоминания о Гражданской войне

"Горынычъ". Краеведческий сборник. Часть 3.  Уральск, 2009.

                                                                                                                                                                                                А. Ялфимов (Уральск)

 

                                                         ГЛАВЫ ИЗ РОМАНА

                                                (рабочее название «Атаман Барбоша»).

                                                                                   Яик ты наш Яикушка, Яик сын Горынович!

                                                                              Про тебя, про Яикушку, идет слава добрая,

                                                                              Про тебя, про Горыныча, идет речь хорошая!

                                                                                      (Старинный гимн яицких казаков).

             Сверкая чешуёй, колыхаясь могучим телом, будто сказочный дракон, вытянулся на тысячу вёрст Яик Горынович. Тонким хвостом упираясь в Каменный Пояс,* припал жалом-гирлом к морю Хвалынскому. Тянет из него жадно в утробу свою огромных белуг, пудовых осетров, юркую севрюгу. А тем в радость. Рассекая волну сладкую яицкую, устремляются прочь от воды солёной, мечут в тёплых водах икру, множат богатство Запольной реки.

            От Илез-реки,* от горы Соленой и до моря Каспицкаго раскинулись по Яику гнёзда казачьи, коши-зимовья. В заросших лесом и кусьями урёмах,* по протокам и безымянным речкам,нарыли казаки землянок. Из камней и валунов печуры ухитили, лёжки камышом и войлоком застелили, зимуй – не хочу! Вода есть, в ней рыба. Мясо рядышком ходит, толокна с ячменём вдоволь. Из корней солоцкого и ягоды дикой – торна, буза крепка, забориста в дубовых бочатах пыжится. Наедятся казаки убоинки, бузы напьются, песни орут. Ржут, будто стоялые жеребцы, слушая побаски бывалого шарпальщика* о промыслах на море, на Волге. О богачестве добытом, а главное – о чудных девах, в нежные руки коих он угождал. Врет, конешно, но складно, да и время быстрей бежит.

            С времён атамана Гугни* послабка в укладе казачьем, иные с жёнками, у них свои землянки. Помалкивают до время, ждут вёсну, чтоб места поискать для жизни осёдлой, семейной, а не матущей. А от Титка Фёдорова, казака злого, который дочку утаил и готов был смерть через то принять, вовсе узду холостяцкую отпустили. Тогда на Круге, специально по сему случаю собранному, чуть до волосовщины не дошло. Кто зявал- ушибить Титка с дитьём и жёнкой и делу конец. Кто – тока, мол, Титка и дочерю, а бабёнка ещё сгодитца. А иные, выворачивая бельмы и за сабли хватаясь, гулом-гудели – улалокыть без речей и Титка, и бабу яво с дитьём, а заодно и тех, кто пожалал жёнку казачью на дуван пустить.

            Не миновать бы кровищи, да вышел в круг Демид Кулак, по всем рекам силой и разумом известный.

-Чаво орёте! – рявкнул гневно – Два века жить хотите? Иль-жа думыти до утлых лет в силе будити? Ты, Авдей, мохом взялса, руку тибе стрялой избидили, а ты рот на Титкову бабу разяваш. Свою-та што не завёл? А вдруг тибе жилы и на другой руке подрежут, хто в твой рот кусок сунет?

            Загалдели разом:

            -Нету такова побыта у казаков штыб с бабыми..

            -Оо-она ты об чём!..

            -Дело гыварит..

            -Нету, нету и абратна нету!

            -Ти-иха! – возвысил голос Демид. – Замолкну, тада и орити. Я так мекаю; нашему роду казачьему не должно быть переводу. А раз так, пущай кто пожалат – бабу бирёт и детей плодит, лишь бы остальным ни в тягость…

            -Нету, нету и абратна нету!..

            -Чаво гарланишь?  Знам, тибе мудя отшибло..

            -Мине? Мине? Ды я..- цоп за ножик.

            -от крика дитячива враз сыщут, откроют..

            -Правильна, баб давай, в монахи ни стриглис!

Ватажный атаман Меркул Фролов руку поднял, внимания требуя:

            -Казаки, неча орать и смуту заводить. Кто согласный Тита зарубить шагай ко мне.

Казаки глаза вылупили:

            -Ты што, атаман, брата нашива рубить?

            -Вотет брякнул! Ну эт ны сказы-ы..

            -Ну вы жа так жалати. – Атаман оглядел посмурневших казаков, - идити, убейти отступника.

            Епифан Григорич, заросший белой, длинной как у апостола бородой, прошаркал в круг, шапку снял:

            -Братие мое, я сриди вас самый старший. Состарилса на ваших глазах. Где тока ни бывал, чаво тока ни пил, какех тока девок ни щупыл. И вот душа мая покою требыват. А где он покой-та, нету яво. Хыть вы миня и жилети, а всё одно в тягость. А ведь можна было маненька переиначить маю стезю, када годов помене было. Сидел-бы теперича в зимовье со старухой какой, ды богу за вас молилса. Думыю, братцы мои, Демидка верно глаголит, роду нашиму жить и жить надо. А как без бабы! То-то. Помолимса, братие, простит нас Господь за грехи и благословит на рода продолжение.

            -Любо! – заорали казаки – пущай живёт Титок..

            -Ды ладна, чаво уж там..

В круг выскочил год назад приставший к казакам молодой ногаец Азимурад, не поладивший с кем-то в юрту своём. Сверкая чёрными глазами, завертелся на каблуке:

            -Паси Кристос батька Пифан. Лист, трава желтый будет, вода лёдым станет, скачу степ, тащу сыбе девка, тыбе баушк, цалуй!..

Взорвался круг гоготом, враз ушла злоба с души, кинулись распутывать Титка от верёвки, коей опутан был перед смертью. Подбегла жёнка с дитьём, вздрагивая от пережитого страха, к груди прилипла.

            Приговорили на Круге: придать забвению обычай жизни холостой. Кто жалат – живи семейно. Епифан Григорич, грамотей и молитвы Божьи разумеющий, не тока приговор благословил, но от себя прибавил:

            -Помянем, брание, атамана Василия Гугню и жену яво Гайшу, татарку ногайску. Она, Гугниха, праматерь наша, от неё береженье рода казачьего пошло, в нас её кровь!

И пошёл с тех пор плодиться народ казачий, обличьем и статью особенный, ибо брали в жёны на выбор, каких хотели. Черноглазых, сдержанно-страстных татарок, смуглолицых, дерзких калмычек, трепетно-дивных персиянок, прекрасных как зори азиатских красавиц.

Правильно приговорили. Оно и понятно. Одно дело, когда долгой, зимней порой рядом хари свирепые, а другое, взойдёшь с морозу в натопленную землянку, ляжешь, а она вот, рядышком, Мягонька да горяча.

            С тех пор и присловье родилось: «Казачьему роду нет переводу». С переломом закона этого неизбежно другое вылезло. Кто семьёй обзаводился и детями обрастал, поманеньку отставали от холостых казаков, на промыслы шарпальные если и бегали, то редко. Оседали на земле по Яику, притокам, Узеням кучно, подалее от мест опасных. Ясное дело, какой промысел, када жёнка с дитями на шее.

 

 

                                                                                     -2-

 

                                                                                   По крутым берегам

                                                                                   Вдоль Яика реки

                                                                                   Видны здесь, видны там

                                                                                   Казаки, казаки

                                                                                   Всё то вольный народ

                                                                                   Всюду сабли стучат

                                                                                   Нет печали, забот

                                                                                   Всюду песни звучат

                                                                                   Здесь и там тумаки

                                                                                   Чёрный волос до плечь

                                                                                    И шумят казаки

                                                                                    И свободна их речь.

 

                                                                                              (Стихотворение А.П. Хорошхина)

 

            Осторожненько, не торопясь, ощупывая тёплой ладошкой посеревшие снега, подбиралась весна. Весна затяжная, недружная, 7051 лета от Сотворения Мира.* Но вот холодные ветра сменились тёплыми. Снег осел, таял на глазах, рождая звонкие ручейки, сбегающие в шумные потоки. Птицы робко, будто пробуя застуженные в холод голоса, с каждым днём всё звонче и звонче оглашали лес свистом, стрекотом, пением.   

            Пали туманы, верный признак скорого тепла. Воздух загустел, наполнился присущим только весне запахом прели, оттаявшей травы, терпким духом вот-вот готовых лопнуть древесных почек. Зимовали в этот год казаки в Нюнишной урёме. Огибая Кирсанов яр, протока дугой прорезывала непролазный пойменный лес, позволяя выплыть на стругах, скрыться от зоркого глаза неприятеля. Одним боком зимовье к Яику, другим к протоке. Зимовали вольготно, как мышка в коробе. И вот долгожданная весна.

Нудились казаки в землянках. Хлопая дверьми бегали наружу и обратно, задирая бороды щурились на солнышко, от скопившейся за зиму силы бесились, боролись, зявали.

            Давным-давно всё готово к отвалу. Струги подновлённые и сработанные заново лежат на бревешках на краю зимовья. Лёгкие, подбористые, с поваленными внутрь мачтами, готовые ринуться в речную и морскую волну.

            И вот, когда терпячка совсем кончилась, сна не было и кусок не лез в горло, вздрогнули казаки на ранней заре от могучего, протяжного гула. Тут же подпрыгнули на лежаках от истошно-радостного вопля казаульщика:

-Казаки, лёд вспёрло!-

            Хмылом вышибло из землянок, выбегли на берег Яика, замерли зачарованные ежегодно виденным, всегда ожидаемым но всё равно неожиданным.

-Экося краса и силища какая!-

            Мчатся по мутной воде льдины, наползая друг на дружку, гулко лопаются, режут с дурной силой выступающие береговые рынки, деревья и кусья выросшие за лето у самой воды. Котлом кипит у заторов, гулкий шелест вспученного льда, удар подлетевшей громадины, скрежет, рёв освобождённого могучего потока.

            Ломоть выглянувшего на востоке солнца, будто огненным мечом Архистратига Михаила, ткнул светом, просквозил безлистые деревья за казачьими спинами, выплеснул пламенеющую ярь на простор беснующегося Яика.

            Полыхнули нестерпимым блеском крошево льда, закраины отполированных водой, встающих на дыбы льдин. Казаки, сливаясь воедино с бушующей стихией, готовые прыгнуть в самок месиво, затряслись ровно в лихорадке, распираемые силой, диким восторгом, менулись к воде.

            -Брыт, орнём!- взвыл старый Зузан. Бешено сверкая белками глаз, упал на коленки, дёргаясь как в падучей, пополз к воде. Приотставшие Игнат Заруба и Маркуша Каратай, такие же старики, пригибаясь, словно хоронясь от ногайской стрелы, в два прыжка догнали его, поползли рядом, вихляясь, мотая косматыми башками, сарапая бородищами по мокрой земле. Вползли в воду по локоть, трижды макнули головы в ледяную купель. Зузан, смаргивая льщиеся по волосам струи, гаркну:

-Брыт, живой!-

            Живой, брыт! – заходясь в рёве, ахнули казаки. Задравши мокрую бородищу, простирая руки к небу, к летящей воде,  выдыхнул из самой утробы:

            -Брыт, паси!-

-Паси, брыт!- выплеснули казачьи глотки. Залитые водой, содрогаясь телами, багровые от натуги, выхрипнули старики:

-Брыт, храни!-

-Храни, брыт!- взревели казаки. Сбрасывая шапки, одёжу, кинулись в дикую, шумную пляску.* Агромадный, будто верблюд-кара* Тимоха-пуд, выдернул за шывыртки исходящих рычаньем стариков из воды, подпрыгнул, пошёл колесом с рук на ноги. Ерофей Черной, голый по пояс, упал на четвереньки, на них же подпрыгнул на локоть вверх, боком, по звериному рыкая, попёр, вихляясь вдоль орущих казаков. Вскочил на ноги, опрокидываясь наотмашь, пошёл через голову на ноги, руки, с рёвом завертелся кубарем, страшный в дикой языческой пляске.*

В гнезде, караульщик Емельян Шапка, наслышав рёв казачьих глоток на берегу, взбрыкивая козлом, заревел:

-Брыт, орнём! Брыт, спаси!-

            По тот бок зимовья, чуть не вываливаясь из такого-же гнезда, вторил ему Кондратий Пачколя. Сотрясал хилую площадку на вековом осокоре, бесновался в пляске, жарил по ляжкам широченными, как верблюжья лапа ладонями.

Через неделю схлынул лёд. Сгинула грусть-тоска, ладили скорый отвал. В сухую яму, вырытую в лесу, склали вывернутые из землянок оконца и двери, туго-натуго скрученные войлочные подстилки, посуду из-под ячменя, толокна, проса. Посовали разную ненужную в походе, но необходимую для зимовья рухлядь.

На ранней заре, с радостным огнём в глазах, сволокли струги на воду. Вышибли затычку из сбережённого для этого случая бочонка, расплескали по посудинам бузу. Ватажный атаман Григорий Алексин, суровый, крепкий как жеребец, руку поднял:

-Марк Семеныч, твори молитву отвальную.-

Маркуша Каратай шапку долой, пригундосивая, повёл молитву. Гулко припечатывая ко лбу двуперстие, истово отбивая земные поклоны, закрестил на четыре стороны, на небо, на землю, воду.

-Хосподи, благослови, Хосподи, благослови, Хосподи благослови,- довели казаки.

-Аминь,-завершил Каратай.

-С водой, казаки!-поднял посудину атаман- за Микулу,* он был тут.

-За Миркулыча,- подхватили радостно,- спрыснём путь-дорожку..

-С водой, с отвалом, за Миркулыча! – опрокинули бузу в волосатые рты.

Распустив захапные паруса, заскользили к Каспию. Впереди, причмокивая яицкой волной, урезывала ертаульная будара с четырьмя казаками. За ней, по стремнине, быдто лебеди, стлались на видимом поприще три струга, по два десятка казаков в каждом.

Яик Горыныч, радуясь горластым детушкам, вваливал в брошенные за корму нитяные сети красную рыбу, схожих с чушатами золотых сазанов, пуды серебряной воблы. Плыли, кормились, растравляли истомлённые зимним бездельем косточки.

Там, где в Яик впал Чаган, у старинного казачьего коша-зимовья, обнаружили два струга, также готовых к отвалу. На зёв выбегли свои, Яицки. Спиридон Уфинец, коновод ватажный, поведал:

-Летось, как от вас отстали на Волге, купцов скоблили всяких-разных. Два полона на перелазах отшибли.Не успели, матри, трипицыми раны пирматать, ды своих питярых схоронить, третий гонют..*

-Которы сгинули?-

-Спиря Кузнец, Витошка Ульян, Гриня Полорот ды Копеечка с Филимоном.

-Отлёты казаки. Царство небесное.- закрестились поминая.

-Ну и вота, третий гонют. Ай стерпим? Христьянски душеньки на казню вядут. Подняли струги выше, на них казаков горсть оставили для наскока, истальны с двух сторон с пищальным боем. Пока етыт отбили, пока то, пока друго – холода подступили. Через Иргиз на Яик перелезть не осилим, мало нас. А главно, всякой трень-брень всклень, а хлебца нету. Как зимовать? Айда по ветру ды по струе к Астрыхани. А тама, у татар буза кака-та своя. Тихим молчанием – пырск в море. Малый кус толокна ды ржи добыли. Ядва-ядва поднилиск Чагану, а тут зима пала. Иссё трое, изрублены, исколоты померли, пока вясны дождались.

-Хто?-

-Матюша Свечка, Авдей Антипов ды Чапура. Дай Бог им на лёгкой бударе прям в рай..

Распустив паруса, на пяти стругах ринулись к Сине-морю местельно. Вёл стаю лихую Григорий Алексин, сам лихой, орёл Яицкий.

 

                                       *  *  *             

 

            Широка и развалиста Русь, а схорониться от нужды негде. Суетится добышной мужик, лыком подпоясанный, во всяки дыры лезет, а всё всколизь. Тут в рыло ткнут, там за волосья оттаскают, а в ином месте и палкой изобьют. Взбегёт замытаренный в курную, прогорклую от дыма и вони избу, ржаной калач, добытый в тягости, рвёт на куски, суёт хилым чадам. А те – хмыл яво и обратно в рёв. Из богачества коровёнка одна и та чуть более собаки. Лежит тут же в избе, в говённых зассавах, рогожку, хозявами оброненную жуёт. Мохнатой тряпицей вымя пустое. Молоко у коровы на языке, а с соломы гнилой да рогожки какой прибыток. Жёнка от угара и нужды одуревшая грязна, всклочена. На погребице окромя редьки хоть шаром кати, мыши и те откочевали. Этоль жизня? Этоль доля для дерзкого и отважного? Нету! Изжога одна!

            Лыкову опояску долой, лапти в печку; правдой-ли, кривдой-ли сапого на ноги, кушак потуже на пояс, за него топор. Сбившись в артель – айда в разбег счастия искать. Испокон веку славна Русь сбегами да шатунами.

            Вот с такой артелью и ушёл Кузьма Строганов за Волгу, в поисках землицы пустой, да куска хлеба не горького. Выделяясь среди прочих умом и хваткой, дело повёл тонко, более на разум уповая, а не на горб. Вскорости прибрал к рукам хлебный припас, торг малый завёл. Пёрли к нему на двор полудикие людишки разных племён, драгоценный мех добытых ими зверей, духовитый дикий мёд; взамен, причмокивая от восхищения, получали скобяной товар – иглу, котёл.

            Утесняя доверчивых, неразумных охотников, столбил землю; ставил, за ради куска, к работе прибеглых, шатающихся, во всяко время в избытке блуждающих по всем углам обширной Руси. Однова хлябал щи с говядиной, недосол почуял. Вместо лая на стряпуху, ложку отложил, ажник взопрел от догадки:

            -Вот оно, богачество! Соль!-

            Кинулся мелкие солеварни скупать да выменивать, струментом оснащать, расширять, новые рассолы сыскивать. Умасливая казённых доглядчиков, на рассолах выисканных варницы ставил. Где кумком, где кнутом люд работный к делу ставил. Закипело дело, соль повалила. Куды без сольцы-та? Облапила фортуна Строгановых, века из жарких объятий не выпускала.

            Соль-Вычегодск, гняздо своё, обнёс земляным валом, срубил церковь, хозяйством расширился. Пустил во все стороны прикормленных цепных псов-приказчиков с товаром. Отправляя, за бороды драл, приговаривал:

            -Знамо, уворуешь хозяйско добро! Знамо, пить-кутить учнёшь на хозяйску деньгу! Но ведай одно неотступно, пропьёшся до креста- сдохнешь где-нито с проломленной башкой. А вот ежели на копейку уворованну рублик мне положишь, жить будешь в доверии, своим добром обрастать. Уразумел, харя поганая, што толкую?

            -Уразумел, отец родной, во век ни забуду! – ощеривал зубастую пасть приказчик.

Дерзким да смелым – удача в руки. Попёрло богачество Строгановым неслыханно. Кузьма-то в курной избе, почитай, жизню прожил. Щей воспримет, квасом кислым запьёт и довольный. Урвёт копеечку – радостный. Варницу оттяпает, охотника с землицы сгонит, за собой застолбит – счастливый. А теперя? Сидит Аника, внук Кузьмы, в дому с крыльцом высоким, из вековых лиственниц срубленном. Палаты чисты, светлы, пол скоблёный, жёлтый. Ковры на нём, не рогожка. На столе не щи с квасом, а окорок медвежий, оленьи губы, в уксусе мочёны. Птица целиком томлёная в печной утробе, яблоками обложена. Рыба всяка, копчёна, варена, вялена; грибки малосольны. Пироги да витушки горой; пышны, румяны. Заместо квасу Бастр да Романея. Аликант желтеет, Рейнское краснеет. То ли не жизня? Но томится душа Аникея Лукича, внука Кузьмы.

Девка ядрёная, прислужница домовая, вспорхнула в палату, потянулась рукой пухлой посуду прибрать. Зыркнул на грудь её, чуть ни до сосцов выпирающу, крякнул хрипло:

            -Чаво эт титьки вывалила? Чаво смущаш до время?

            -Тясно им – прыснула девка, брызжа синим светом довольных глаз.

            -Тясно – хлопнул по круглому девкиному заду – иди отсель, не до тебя.. пока.

Выпил романеи, задумался. Вот и мне тясно здеся. Рассолы оскудели, от земли прибыток малый, народишко промысловый, меха добывающий, вглубь ушёл. На Каму-реку надо, там рассолы не тронуты, там богатство. Не раз, не два толковали ему про них доверенные люди. Мой, мой должен стать Пермский край. Там должен встать твёрдо, дело повести широко. Рази за зря слал на Каму сольщиков, рудознатцев. Приказывал землю желаемую на бумажку срисовывать, знаком помечать рассолы, руды, кои обнаружутся. Реки озёра и всё, што глаз ухватит.

            Да, дело великое. И труды велики. Не миновать в Москву отправляться, самому царю Ивану челом бить, увлечь интересом, примануть. А самовольством?.. Подумать и то боязно, враз башка долой. Нет, в Москву надо, к царю. Пошто лизоблюдов, ярыг шныряющих и зыркающих насыщать? Прорва ненасытная, устал рты затыкать..

            Маялся Строганов, маялся, - решился. Навалил в двое саней, крытых кожей, мехов драгоченных, в санный возок, к дальнему пути изготовленный, сам уселся. Под задницу мамон кожаный, золотом набитый, на шею – гайтан с камешками самоцветными. По первому снегу, айда с молитвой в Москву, за удачей.

 

 

---вернуться к оглавлению---