1. ГОРЫНЫЧЪ

    краеведческий сборник

    С. Ганин

     Оренбургские казаки в рядах Отдельной Уральской армии 1919-1920 гг.

    История Гражданской войны не может считаться написанной до тех пор, пока не будут исследованы все ее события. К числу таких малоизвестных страниц относится поход остатков отдельной Уральской армии вдоль восточного побережья Каспийского моря до Форта Александровского в конце 1919 – начале 1920 г. Еще менее известна история участия в этом походе оренбургских казаков.

    Предыстория этих событий была следующей. В начале сентября 1919 г. началась как массовая сдача в плен красным (не менее 30 000 человек), так и где-то организованное, где-то стихийное отступление частей разгромленной Южной армии на запад и на восток от Ташкентской железной дороги. К 12 сентября железная дорога была покинута последними частями этой армии. На следующий день в 14.35 на станции Мугоджарская произошло соединение войск Туркестанской республики и советского центра. Территория Оренбургского казачьего войска была оставлена белыми, однако часть оренбуржцев еще продолжала активно бороться с большевиками.

    Как заявил 22 сентября 1919 г. в своем докладе представитель Актюбинского фронта Казарин, в ходе последнего наступления красных «все казачьи станицы были освобождены, и теперь уже все гнезда контрреволюции разнесены в пух и прах (Аплодисменты). Это выкорчевывание, эта чистка, которая произошла во время движения нашей Центральной армии, дает нам возможность сказать, что данное соединение не будет носить временный характер, а продолжительный, и навряд ли контрреволюция поднимет там еще свою голову… только тогда, когда они (казаки – А.Г.) докажут свою лояльность, они получат разрешение вернуться домой, теперь же пожалуйте в центр России, и оттуда они будут разосланы во все концы, но ни в коем случае не будут отпущены в свои станицы. Туда придут верные советские крестьяне и будут обрабатывать землю (Аплодисменты)».[1]

    Те, кого подобная перспектива не устраивала, продолжали упорную, но уже безнадежную борьбу. Командир I Оренбургского казачьего корпуса Южной армии Генерального штаба генерал-майор И.Г. Акулинин с остатками своего корпуса вышел в район города Темир и станции Джурун в казахских степях. Практически не имея запасов продовольствия, части подверглись быстрому разложению. Казаки по одиночке и даже целыми группами уходили к красным или разбредались по степи в поисках пищи и крова.

    По некоторым данным, оставшиеся казаки тогда замитинговали и собирались даже идти к красным, захватив в качестве искупительной жертвы самого генерала Акулинина. Каким образом Акулинину удалось спастись, - неизвестно. Однако вскоре вокруг него на станции Джурун объединились помимо оставшихся казаков из его корпуса еще около 500 человек офицеров и нижних чинов разных частей, решивших идти к уральцам. Историк Уральского казачьего войска Л.Л. Масянов писал, что «это были, главным образом, тыловые части».[2] Решение генерала Акулинина отступать на запад, а не на восток, куда отходила большая часть войск Южной армии, было нарушением приказа командующего Южной армией Генштаба генерал-майора П.А. Белова (впрочем, тогда ни один из командиров корпусов не подчинился Белову, действия которого вели к гибели армии) и объяснялось успехами войск А.И. Деникина, а также надеждой на скорое соединение с ними уральских казаков. Впоследствии сам Акулинин вспоминал: «Большинство офицеров и крепких духом солдат, соединясь в отряды, двинулись – одни на восток, другие на запад; первые догонять армии Верховного Правителя, а вторые – переправиться через Каспийское море к ген[ералу] Деникину».[3] 9 сентября 1919 г. войска Акулинина выступили вдоль реки Сагиз в направлении на укрепление Уил, куда прибыли к 22 сентября. По дороге часть казаков разбежалась, и до Уила дошло около 2000 человек.

    Итак, в начале сентября 1919 г. остатки I Оренбургского казачьего корпуса с линии Ташкентской железной дороги отступили на запад – на соединение с уральскими казаками. I Оренбургский казачий корпус вошел в состав Уральской Отдельной армии.[4] Акулинин полагал, что после разгрома оренбуржцев основной удар красные нанесут по уральцам, поэтому решил прикрыть в районе Уила правый фланг Уральской армии со стороны Ташкентской железной дороги, откуда ожидалось наступление красных. К тому же, уильский район являлся единственным источником зерна для уральцев. В целях поддержания боевого духа генерал Акулинин организовал издание корпусной газеты «Военный вестник», излагавшей радиосообщения, принимавшиеся радиостанцией корпуса. Сведения о победах армии Деникина поднимали боевой дух частей.

    Что же касается тыловых частей, ушедших с Акулининым, их особое положение порождало трения с командующим Уральской армией генерал-майором В.С. Толстовым, имевшим, к тому же, конфликтный характер и пребывавшим в ссоре со многими своими сподвижниками.[5] Генерала Акулинина удивляло нежелание уральского командования использовать «несколько хорошо налаженных тыловых организаций, обслуживавших Южную армию и Оренбургское войско… Но уральское командование ни одной из этих организаций не воспользовалось, предпочитая работать исключительно со своими людьми и своими кустарными способами».[6] Относительно использования оренбургских тыловых частей генерал Толстов заявлял, что «ему нужны солдаты, а не тыловые учреждения».[7]

    Во время пребывания в Уиле Акулинин сумел достичь договоренности с казахским правительством т.н. уильского оляята (Западной Алаш-Орды) о совместных действиях против большевиков в случае их наступления на Уил. По распоряжению генерала Акулинина казахам было выдано недостающее у них оружие и патроны. Казахи хорошо знали степь и могли оказать поддержку казакам при ведении разведки.

    11 ноября 1919 г. уральским командованием I Оренбургский казачий корпус был расформирован, а его части направлены на фронт под Лбищенск. В Уиле из всего корпуса был оставлен лишь Оренбургский дивизион (командир – полковник Исаенко). Один из офицеров дивизиона, И.А. Ширяев, впоследствии вспоминал, что дивизион был оставлен за несколько сотен верст от основных сил Уральской армии без надежды на получение продовольствия и подкреплений. Жалование никому не платили. Довольствие заключалось в 3/4 фунта мяса и 1 фунте черной не сеяной муки в сутки, чай и сахар не выдавался.[8] 14 ноября Уил был занят красными, а оренбуржцы и казахи отошли на Кызыл-Кугу.[9]

    К наступлению холодов в войсках не имелось зимнего обмундирования. Среди казаков началась эпидемия тифа, и вскоре количество заболевших превысило количество оставшихся в строю. Единственные радостные новости изредка приходили с юга России об успехах войск Деникина, наступавших на Москву.

    После расформирования I Оренбургского казачьего корпуса генерал Акулинин, оставшись без должности и, не имея точного представления о положении дел у Деникина, выехал на Северный Кавказ, чтобы привлечь внимание южнорусского командования и руководителей казачьих войск Юга России к урало-оренбургскому фронту.

    Впрочем недоброжелатели Акулинина говорили о том, что перед отъездом он будто бы даже организовал заговор против уральского командования. Один из мемуаристов писал:

    «Пришлая публика пыталась всеми силами уйти к Деникину и тем отделиться от казаков. По этому поводу среди пришлых образовался целый союз – заговор о переходе к Деникину. Главой этого союза был генерал Акулинин. Он, как корпусной командир, явился с апломбом, но на него не обратили внимания… у Акулинина образовался из корпуса только дивизион, а остальное все было неблагонадежно или были беженцы с семействами… он поехал к Деникину, где после появилось в прессе освещение положения фронта в Сибири, со слов только что прибывшего оттуда «авторитетного среди казаков генерала Акулинина». Это сообщение я читал в следующем духе.

    Будто сам командир корпуса, генерал Акулинин, после неудач южной сибирской армии, бросился вперед с небольшим передовым отрядом на соединение с Уральскими казаками. После его отъезда Сибирская армия оправилась, пополнилась, усилилась и повела снова наступление к Ташкентской железной дороге, выслав по приказанию генерала Акулинина вперед его отряд. Этот отряд захватил станцию Джурун, г. Темир, прервал сообщение по Ташкентской дороге, оставил на ней гарнизоны до подхода южной армии, а сам пошел к Гурьеву на соединение с генералом Акулининым. Он нас (речь идет о проэсеровском Волжском конном дивизионе – А.Г.) присоединил к себе. Акулинин хорошо знал Фортунатова по Уфимскому государственному совещанию, поэтому заставить его замолчать врать было невыгодно. Умалчивая о его вранье, мы, тем самым, становились его союзниками. В Гурьеве ему верили, он опирался на радио противника, доносящее о своей неудаче – не верить было нельзя, так как нечем было объяснить такое политическое сообщение противника. Об этом известно было и в штабе Деникина, почему он там явился авторитетом. Уезжая, он разговорился с Фортунатовым. Финютин (личность не установлена, возможно, один из офицеров Волжского конного дивизиона – А.Г.), понимая, что Акулинин удирает к Деникину и заручается данным[и], необходимыми для поддержания своего авторитета, понял, что не стоит ему мешать врать, а, наоборот, стал просить напомнить там и о нас, чтобы и нам можно было туда перебраться. Акулинин милостиво обещал и с тем уехал. Вот образчик проходимства здешних «авторитетных среди казаков генералов». Таким образом стали и мы членами заговора об отделении от Уральского правительства».[10]

    Точка зрения эсеров понятна, однако данные о якобы имевшем место заговоре Акулинина звучат неубедительно.

    Наилучшим видом помощи генерал считал присылку казачьих частей для совместных действий с уральцами по освобождению Уральска и Оренбурга. Свой план Акулинин держал в тайне, о нем знал лишь войсковой старшина И.Н. Пивоваров (в прошлом – начальник штаба у Акулинина в I Оренбургском казачьем корпусе), находившийся для связи при штабе Уральской армии. Иван Григорьевич через форт Александровский выехал на Кавказ, но к моменту его приезда войска Деникина оказались в трудном положении и на помощь рассчитывать уже не приходилось. Генерал Акулинин остался у Деникина и представлял оренбуржцев на Верховном Круге Дона, Кубани и Терека в Екатеринодаре в январе 1920 г.[11]

    Вместе с Акулининым на Кавказ выехала целая группа оренбургских казаков, впоследствии ушедшая с ним по Военно-Грузинской дороге в Грузию. Казаки были интернированы в Поти, а потом перебрались в Крым, к П.Н. Врангелю.[12]

    Судьба оставшихся в Восточном Прикаспии оренбуржцев и уральцев была трагичной. В результате падения Гурьева (5 января 1920 г.) под ударами 4-й советской армии Отдельная Уральская армия, куда, как уже говорилось, были включены и оренбургские казаки из состава I Оренбургского казачьего корпуса, оказалась прижатой к замерзшему Каспийскому морю. Во избежание окружения и уничтожения, командующий армией атаман Владимир Сергеевич Толстов повел войска (всего до 15 000 человек) по пустынному восточному берегу Каспийского моря на юг. Вместе с уральцами отходил и оренбургский отряд полковника Чулошникова.[13]

    Оренбургский дивизион, чтобы не потерять связь с Уральской армией, отошел сначала в район Доссорских нефтяных промыслов, а затем в начале января 1920 г. соединился с частями армии возле Жилой Косы – рыбацкого поселка на берегу Каспия. При отходе из района Кызыл-Куги дивизион был неожиданно атакован казахами, которые, видя успехи красных, переметнулись на их сторону, предав казаков. В ход было пущено как раз то оружие, которое казахи получили в Уиле от оренбуржцев. Не зная о предательстве казахского правительства, в Кызыл-Кугу вскоре прибыл командир Илецкого корпуса Уральской армии генерал-лейтенант В.И. Акутин со своим штабом. 27 декабря 1919 г. казахи, которые с середины декабря вели переговоры с красными[14], на рассвете неожиданно напали на штаб корпуса и захватили его, генерал Акутин попал в плен.[15] В Кызыл-Куге было захвачено около 500 офицеров и казаков, 15 пулеметов и орудие. Пленные офицеры были переданы штабу 1-й армии.

    Первоначально планировалось переправить войска на Кавказ из Жилой Косы, однако в связи с тем, что море возле поселка замерзло на 30-40 верст, это оказалось невозможным и пришлось отступать дальше, оставив в Жилой Косе много больных и раненых (в том числе оренбургских казаков). Невозможно оказалось и передвижение на санях. Санный путь по морю от Гурьева до Форта Александровского занимал всего два с половиной дня, однако, как писал участник похода Генштаба полковник М.И. Изергин, «к нашему полному неблагополучию переживаемая зима до сих пор по крайней мере была теплой. Тем не менее, мы не теряли надежды на то, что придут рождественские морозы, которые откроют дорогу по льду».[16]

    Оренбургский дивизион, отступая, прикрывал правый фланг Уральской армии. Во время пребывания в Жилой Косе всем казакам дивизиона было выдано по 30 фунтов муки на месяц.[17] Кстати, с оренбургскими казаками вместе со своими тремя сыновьями, служившими в армии, шел семидесятичетырехлетний старик-участник похода на Хиву в 1873 г., который уже проходил по этим гиблым местам из Красноводска в Оренбург за 47 лет до этого.[18]

    От Жилой Косы на тысячу верст до самого Форта Александровского почти не было населенных пунктов, что создавало угрозу голода для армии. По этой причине красные и не преследовали казаков. Однако казахи (местное население) нападали на отдельные группы казаков, грабили и убивали их. Дорога шла возле моря с изрезанной многочисленными лиманами береговой линией, что сильно затрудняло движение.

    В начале января для этого района характерен сильный ветер с метелью и 40˚ мороз. Люди начали замерзать. В числе первых замерз командир Оренбургского дивизиона полковник Исаенко. Спасаясь от ветра, казаки прятались под фургонами, грелись возле верблюдов или выкапывали специальные ямы. Подобные нечеловеческие условия ожесточали людей. Например, когда в яме, вырытой для защиты от ветра, замерзал один казак, его тело, еще даже с признаками жизни, тут же выбрасывали, а освободившееся место занимал другой. Питьевую воду добывали, растапливая в котелках на огне лед, а пищу готовили, бросая в котелки куски теста.

    Как вспоминал уральский казачий офицер, войсковой старшина П.А. Фадеев, «по пути мы увидели злополучный лагерь оренбургской сотни. Там было все мертво, все занесено снегом. Кое-где лишь выбивался из-под снега конский хвост, развеваемый ветром или торчали ноги в сапогах. Сколько из них спаслось по чужим кошарам? – неизвестно!».[19]

    Многие участники событий и историки были склонны обвинять Войскового атамана Уральского казачьего войска и командующего Уральской армией генерала Толстова в том, что он своевременно не решил вопросы снабжения своей армии провиантом и теплой одеждой, в результате чего потери от голода и холода в войсках были велики.[20] На самом деле эти обвинения в значительной степени необоснованны.

    Среди документов начальника гарнизона Форта Александровского, хранящихся в Государственном архиве Российской Федерации, мне удалось обнаружить записи нескольких радиограмм, посланных из штаба генерала Толстова начальнику гарнизона Форта полковнику Кабанову. Содержание этих радиограмм позволяет частично снять с атамана Толстова вышеуказанные обвинения.

    В срочной шифрованной радиограмме полковнику Кабанову № 334 от 26 декабря 1919 г. В.С. Толстов указывал: «Примите самые срочные меры к сформированию обозов верблюжьих с мукой, сеном и высылки разведки в направлении форт - Уил и кружным путем форт [-] прорва, так как этими путями идет много беженцев, особенно илецких, перед расходами не стойте, нельзя дать гибнуть тысячам женщинам и детям. Как только разведчики выяснят направление идущих беженских обозов, немедленно навстречу высылайте транспорты. В[ойсковой] Атаман и Командарм – Ген[ерал]-майор Толстов».[21]

    Из радиограммы следует, что перед войсками и вместе с ними на Форт Александровский двигались значительные массы беженцев, которые также нуждались в обеспечении продовольствием и одеждой, и что уральское командование предпринимало меры в данном направлении. Полковник Кабанов, в свою очередь, приказал 3 особой казачьей сотне произвести из Форта разведку пути для устройства этапной линии до поселка Заворот в 320 верстах от Форта. «Вам необходимо добыть сведения о состоянии фуража, довольствия сопровождающих Вас казаков, а также сведения возможно ли приобрести ломы, пешни, железные печи и теплую одежду. Относительно разведки Вам надлежит разузнать состояние дорог, колодцев, нахождение аулов и построек, настроение жителей; на Завороте необходимо узнать состояние жилых помещений; складов, количества топлива...», - говорилось в приказе.[22]

    Как выяснилось, на Завороте имелось 6 бараков (амбаров), 2 деревянных жилых помещения и 2 землянки, в которых жили казахские семьи. Казахи ушли после погромов, совершенных красными матросами весной 1919 г., причем, по данным разведки, «к русским относятся боязливо, ожидая всякого рода насилий».[23] На всем пути от Форта до Заворота не было жилья, кроме случайных кибиток кочевников.

    Путь от Форта до Заворота получил название Каспийская военная дорога, начальником которой стал полковник Бородин, с подчинением ему всех этапных пунктов этой линии. Полковник Бородин сразу потребовал организовать на Завороте переотправку беженцев в Форт, поставить кибитки, отделить больных от здоровых и прислать на Заворот врача. На этом требовании полковник Кабанов с некоторой долей раздражения написал: «Где же взять врача, если его нам никто здесь не припас? О кибитках к[оманди]р сотни в разведке добудет сведения и договорится с киргизами,[24] если только они сидят в аулах на пути Форт Заворот».[25]

    От Форта на 320 верст до поселка Заворот, по приказу помощника атамана Толстова, отправленному из Гурьева по радио 2 января 1920 г., была организована этапная линия. Через каждые 50 верст возле источников воды было заранее заготовлено по три кибитки с продовольствием и фуражом и по десять верблюжьих арб. При кибитках должны были находиться два воинских чина и один надежный казах.[26] Эта мера значительно облегчила положение армии на последнем этапе похода. И если она не смогла предотвратить потерь от голода, то это было вызвано тем, что командование Уральской армии не могло представить заранее масштабов предстоящей катастрофы, а также не имело достаточно времени и возможностей для более успешной организации снабжения.

    В самом Форте имелись значительные запасы продовольствия, сведения о которых известны из отчета о количестве принятых грузов с кораблей в склады города 30 декабря 1919 г. Только с четырех транспортов было тогда выгружено несколько тысяч мешков муки, пшеницы, ячменя; запасы риса, колбасы, масла, макарон, капусты, томатов.[27]

    После двухмесячного похода до Форта дошло не более 3 тысяч человек из 15 (по некоторым подсчетам, до 75% дошедших было обморожено), остальные погибли в пути от мороза, тифа и голода. Среди дошедших были казаки Оренбургского казачьего дивизиона (42 человека) и бойцы Оренбургской пулеметной команды (24 человека).[28]

    Для оказания помощи оставшимся в живых предпринимались меры по присылке врачей с Северного Кавказа в Форт Александровский (в итоге прибыл лишь доктор Чанпалов из Минеральных вод). Из Форта Александровского остатки армии предполагалось перевезти на Северный Кавказ, контролировавшийся войсками А.И. Деникина.

    Относительно эвакуации начальник гарнизона Форта Александровского сообщал 13 января 1920 г. в порт Петровск на западном берегу Каспия (ныне - Махачкала), что «женщины, дети и старики могут следовать [в] Энзели, все мужчины от 17 до 42 лет должны направляться [в] Петровск. Казаки и Уральское имущество должны безусловно идти [в] Петровск...».[29]

    Однако в связи с тем, что войска Деникина вынуждены были в конце марта оставить Петровск, на Кавказ удалось переправить только раненых, больных и обмороженных. Казаки Оренбургского дивизиона были в числе эвакуированных, так как большинство из них было обморожено. Они попали во Владикавказ, где оставались, за некоторым исключением, до прихода красных.

    Сохранились воспоминания очевидца о прибытии эвакуированных казаков в Петровск: «Большинство доставленных уральцев (среди прибывших были и оренбургские казаки - А.Г.) было в ужасном состоянии: обмороженные поголовно, многие уже полутрупы, с омертвевшими или же отвалившимися конечностями. Картина, которую мне пришлось видеть при выгрузке этих несчастных, не поддается никакому описанию».[30] Около 1900 человек осталось на восточном берегу Каспия, так как Петровск был 30 марта занят красными. Известия об отступлении Деникина были неожиданной новостью, до этого казаки знали лишь об успехах белых на юге и допускали даже мысль о занятии ими Москвы.[31] Нам неизвестно, оставались ли в Форте оренбургские казаки после окончания эвакуации, но судьба оставшихся уральских казаков была трагична.

    Командующий Туркестанским фронтом красных М.В. Фрунзе телеграфировал командованию красной Волжско-Каспийской флотилии: «Форт Александровский занят остатками отдельной Уральской армии Толстова. Туземные племена (имелись в виду казахи – А.Г.) ведут борьбу, прося поддержки через степного комиссара. Ввиду чрезвычайной трудности подать помощь с сухопутья прошу сообщить, когда и какими средствами сможете оказать помощь».[32] Помимо уничтожения уральцев, красных интересовал захват уральской войсковой казны (около 130 пудов или свыше 2100 кг серебра), находившейся в Форте.

    4 апреля возле Форта произошел морской бой между эсминцем «Карл Либкнехт» и истребителем «Зоркий», со стороны красных, и канонерскими лодками «Милютин» и «Опыт» со стороны белых. Силы были неравными. Два 100-мм орудия «Карла Либкнехта» были более дальнобойными по сравнению с тремя 75-мм орудиями, которые имели корабли белых.[33] Соответственно, красный эсминец мог маневрировать и обстреливать корабли белых вне зоны досягаемости их снарядов. В результате двухчасового боя «Милютин» (который получил попадание в корму) и «Опыт», предназначавшиеся для эвакуации казаков из Форта, были вынуждены прекратить бой и уйти в Баку, увезя с собой часть войсковой казны (48 пудов серебра или около 770 кг).[34] На следующий день в Форте был высажен десант с кораблей красной Волжско-Каспийской флотилии. Остававшимся в Форте частям красными был предъявлен ультиматум о капитуляции, в случае принятия которого всем сдавшимся гарантировалось сохранение жизни. Большинство казаков, обессилевших в результате тяжелейшего похода, приняло ультиматум.

    Красным сдались 2 генерала, 70 офицеров и более тысячи нижних чинов. Была захвачена и значительная часть войсковой казны (80 пудов серебра или около 1300 кг).[35] 214 казаков и гражданских лиц во главе с атаманом В.С. Толстовым накануне сумели вырваться из Форта и уйти на юг – к границам Ирана. Сдавшиеся в плен под большевистские гарантии генералы Г.К. Бородин и С.Е. Толстов – отец атамана,[36] - были вскоре расстреляны, сведения о судьбе остальных сдавшихся пока неизвестны.[37]

    Вниманию читателей предлагается публикация основополагающих источников по истории участия оренбургских казаков в борьбе с большевиками на заключительном этапе существования Отдельной Уральской армии. Документы расположены в хронологическом порядке и публикуются в соответствии с современными правилами орфографии и пунктуации, явные ошибки исправлены без оговорок.

    Вступительная статья, публикация и примечания к.и.н. А.В. Ганина

     Документ 1.

    Донесение Генерального штаба генерал-майора И.Г. Акулинина[38] начальнику штаба Верховного Главнокомандующего[39] от 6 октября 1919 г.

     

    В[есьма] Секретно.[40]

    Кому НАШТАВЕРХУ

    1919 г. 6 Октября

    № 1-77 из г.Уила    Карта 40 и 10 в[ерст] в дюйме

     

    Доношу:

    После неудачных для Южной Армии боев под Орском и Актюбинском большая часть 1 Оренб[ургского] каз[ачьего] корпуса разложилась.

    Большинство казаков ушло к красным, часть рассеялась по степям и аулам, но часть осталась на своих местах. Наибольшему разложению подверглись 2 и 4 дивизии, отступившие к п. Романовскому; лучше других сохранилась 1 дивизия, выведенная к г. Темиру.

    Командарм Южной вначале предполагал идти с армией в сторону Ташкента, но после срыва Орско-Актюбинской операции и неуспешности наступления на Казалинск, приказал корпусам отходить на восток.

    Лично я был всегда сторонником Атбасарского направления.

    После отступления Сибирской и Западной армий к востоку от Уральских гор, после потери Челябинска, я считал настоятельно необходимым для выравнивания фронта и связи с базой отвести Южную Армию на восток.

    Об этом я еще до начала Орско-Актюбинской операции посылал Командарму Южной телеграмму, в которой указывал на невозможность базирования и отвода армии в голодный и занятый противником Туркестан.

    Однако время для сравнительно благополучного отхода Южной Армии на вос­ток было упущено. К моменту получения Приказа Командарма об отходе на восток корпусов, как войсковых единиц, уже не существовало. Были лишь штабы, остатки полков, батарей, которые самостоятельно двинулись частью на восток, частью на запад, главной массой на север – в сторону красных.

    По прибытии на ст. Джурун я пытался увидеться и переговорить с начдивами 2 и 4, но они спешно выехали на Иргиз. Их дивизии к 8 Сентября представляли бесформенные митингующие массы, перемешанные с обозами и частями 5 и 11 корпусов. Привести их в порядок оказалось непосильным и главная их масса ушла к красным.

    На ст. Джурун около штакора[41] сгруппировалось около 400 офицеров и казаков, оставшихся верными присяге и долгу. Однако среди них создалось определенное настроение – идти к уральцам. Начдив 1 при свидании со мной доложил, что его казаки на восток не пойдут и для успокоения их просил как можно скорее отвести к уральцам.

    Вследствие беспорядка и ухода к красным обозов – ни запасов продовольствия, ни транспортов, ни времени на их заготовку у нас не было, и пускаться с войсковыми частями в длинный путь на восток без хлеба, без муки и без фуража было рискованно. С упадком в войсках дисциплины трудно было рассчитывать привести к Атбасару, хотя бы небольшие части.

    Учитывая эти обстоятельства и непреклонное желание казаков и офицеров идти к уральцам я решил с наиболее организованными остатками своего кор­пуса идти на Уил для совместных действий с уральцами на их правом фланге, о чем и послал донесение Командарму Южной со ст. Изембет 10 Сентября за № 1-63.

    Были и еще причины, ради которых я пошел на Уил.

    В то время я полагал, что после разгрома Южной Армии красные обрушатся всеми свободными силами на уральцев, чтобы покончить с Уральской армией и установить единый красный фронт.

    На восток пошли начдивы 2 и 4 казачьих, Войсковое Правительство Оренбургского войска, там находился Войсковой Атаман, Окружные Атаманы – следовательно там было кому работать по организации нового восстания казаков и по формированию новых частей, тогда как здесь, на западе, с моим уходом на восток из крупных и известных казакам начальствующих лиц никого не оставалось.

    Надеясь, что отрезвление среди казаков настанет быстро, учитывая по примеру прошлого года возможность восстания линейных станиц, я находил, что для пользы общего дела выгоднее хотя бы с небольшой организованной войсковой частью держаться ближе к станицам 1 округа.

    В район г. Уила я прибыл 17 Сентября. Из остатков 7, 8, 14, 16, 19, 21, 26 и 1 линейного полков, 4 и 12 батарей я образовал три группы. Первую – под командой полковника Смирнова, которая в настоящее время выдвинута в сторону Илецкой Защиты; вторую – под командой в[ойскового] ст[аршины] Керенцева,[42] которая выслана из г. Уила на восток для прикрытия путей со стороны Актюбинска и Темира; третья группа под командой есаула Крылова оставлена в г. Уиле в качестве резерва.

    За сокращением штатов штабов и управлений корпуса сформирована Офицерская сотня под командой полковника Наумова.[43]

    Из остатков 34 Ашкадарского и 37 Миасскаго горных стрелков полков, прибывших в г. Уил из г. Темира, образован особый отряд под командой подполковника Заваруева.[44]

    Из партизанского отряда в[ойскового] ст[аршины] Ершова,[45] к которому пристало много казаков 1 линейного полка и беглецов (от красных) из станиц, сформирован 2-й линейный полк, который направлен в ст. Линевскую для поднятия восстания в линейных станицах, расположенных к западу от Илецкой Защиты по правому берегу Илека.

    Корпус в данную минуту насчитывает 2000 человек и коней. Есть надежда, что вскоре среди Оренбургских казаков снова начнется отрезвление, и силы корпуса увеличатся притоком беглецов из станиц. Тем более, что красные от перебежчиков-казаков отобрали все: лошадей, седла и обмундирование; до 33-х летнего возраста объявили мобилизацию; всех не желающих стать в ряды красной армии сажают в тюрьмы; многих расстреляли.

    С[о] своей стороны для возвращения перебежчиков и поднятия восстания я принимаю все меры: посланы депутаты, налажена устная и письменная агитация; при штакоре издается газета, пишутся воззвания.

    По прибытии в г. Уил я выезжал для доклада в Калмыков в штарм[46] Уральской. На днях в г. Уил и в район группы п[олковника] Смирнова приезжал генерал Толстов[47] для ознакомления с частями корпуса на месте.

    Корпус приказом Командарма Уральской включен в состав Уральской армии и зачислен при ней на все виды довольствия.

    Корпусу поставлена задача – прикрывать правый фланг Уральской армии и содействовать ее наступлению.

    Положение Уральской армии устойчивое.

    За последнее время уральцы нанесли красным ряд чувствительных поражений и очистили часть своей территории. Наиболее сильный удар был нанесен 25 красной дивизии под Лбищенском. Фронт Уральской армии тянется приблизительно по линии: Сухореченская (в 20 вер[стах] юго-восточнее Илецкого Городка) – Ново-Георгиевский – Федоровский – Покатиловский – Янайкинская – Богатинский – Чижинский 2-й – Сломихинская и далее на юг к Каспийскому морю на половине расстояния между Гурьевом и Астраханью.

    После победы над Южной Армией, командование красных часть сил про­двинуло в Туркестан, а часть из Актюбинска переброшена обратно в сторону Оренбурга – очевидно против уральцев и на фронт генерала Деникина.

    Разведкой установлено, что в районе Темира, Актюбинска и Илецкой Защиты также оставлены какие-то части. Со стороны трех указанных пунктов в сторону г. Уила и вообще против правого фланга Уральской армии планомерного наступления со стороны красных пока не обнаружено; лишь в поселках по р. Хобде появились отдельные партии, насаждающие в селах и аулах советскую власть и производящие реквизиции хлеба, скота, лошадей и седел.

    С пополнением частей корпуса и окончательным их приведением в порядок я приступлю к активным действиям в сторону Илецкой Защиты.

    Ходатайствую отдать в приказе о включении 1 Оренб[ургского] каз[ачьего] корпуса в состав Уральской армии.

    При первой возможности будет послано более подробное донесение.

    Н[оме]р. 1-77

     

    Комкор I Оренб[ургского] каз[ачьего]

    Генштаба

    Ген[ерал-]майор Акулинин.[48]

     

    РГВА. Ф. 39532. Оп. 1. Д. 7. Л. 1-1об. Подлинник. Машинопись.

     Документ 2.

    Ширяев И.[49] До Александровского форта

    (Воспоминания казака-оренбуржца).

     

    После того, как летом 1919 года Сибирская армия отошла к Челябинску, вынуждена была отойти от Оренбурга и Оренбургская армия, которую большевикам удалось разрезать пополам.

    Правая часть разделенной красными Оренбургской армии отошла на Сибирь, а левая, которой это уже не представ­лялось возможным, вынуждена была под давлением противника оставить войсковую территорию и перейти р. Урал, на левую его сторону, в киргизские степи.

    Переход реки Урала состоялся 7-10 августа 1919 г. (ст. ст., которого я и буду придерживаться вообще; за точность же дат не ручаюсь, так как приходится писать на память).

    V-й полк, в котором я тогда командовал сотней, получил приказание перейти Урал. Сотни одна за другой стали подходить к указанному для перехода месту и пере­ходить реку вброд.

    Трудно передать те чувства, с которыми казаки, после долгой, упорной борьбы с врагом, подчинясь создавшимся условиям, оставляли последнюю пядь своей территории и переходили родную реку.

    Настроение было подавленное. Не было слышно обычных шуток и разговоров. Все как-то рассеянно смотрели на воду. Казалось, и лошади понимали своих седоков и, повеся головы, уныло шагали по песчаному дну казачьей реки.

    еще до перехода реки Урала части в продовольственном отношении находились в тяжелых условиях; с переходом же на киргизскую сторону условия во всех отношениях стали несравненно хуже. Не стало хлеба и других продуктов. Приходилось брать у киргизов скот и питаться одним мясом без хлеба… Со стороны казаков стали сыпаться вопросы: «Что будет дальше?» «Куда будем отступать?» и т.п. Работа транспорта была нарушена. В тылу населенных пунктов не было. Красные, перейдя Урал на нашу сторону, начали теснить нас вглубь степей. Здесь уже бой с противником выдерживать не было возможности.

    Надо добавить, что уже приходилось беречь патроны, - их было недостаточно. из частых бесед со своей сот­ней я убедился, что казаки далеки от того, чтобы вернуться к большевикам, но их страшили степи, в которых, как они думали, с началом зимы они должны погибнуть. С таким настроением отходили в степи.

    Условия в отношении питания с каждым днем ухудшались. Те маленькие запасы, которые были вывезены из-за Урала, истощились, и пополнять их было неоткуда. Жара стояла невыносимая. Страшно мучила жажда, а вода попадалась очень редко. Остатки пехоты растянулись на большие дистанции. измученные, голодные, изнемогая от жары, они, неся обувь в руках, с трудом двигались. В аулах нечем было кормить лошадей. Более малодушные из казаков оставались в степях, и часть сильно уменьшалась.

    По отходе до населенного пункта Уила наши части вошли в состав Уральской армии. В Уиле был оставлен наш дивизион, которому была [поставлена] задача охранять правый фланг Уральской армии и удерживать за собой Уил. Оставленный в Уиле дивизион, отделенный не одной сотней верст от Уральской армии и не имеющий ни малейшей надежды на получение подкрепления как в отношении продовольствия, так и в смысле живой силы, сознавая всю важность возложенной на него задачи, смело встал лицом к противнику. Эта маленькая часть храбрых людей, решившаяся или умереть или победить, выполняла задачу во много раз большую, чем можно было на нее возложить. Сотни были выдвинуты из Уила и разбросаны на 20-30 верст.

    Наступили холода.

    Обмундирования не было: как казаки, так и офицеры жалованья не получали. Начались заболевания возвратным тифом. Медицинского персонала было далеко недостаточно, медикаментов совсем не было. У сотен явилась большая обуза в виде больных, которых было гораздо больше половины всего состава. Наступила зима, а казаки были раздеты.

    Были закуплены овчины и розданы казакам на руки. Но за невозможностью использовать, их бросали, - возить их все равно было негде.

    Число больных с каждым днем все увеличивалось. В начале октября я заболел тифом и эвакуировался в аул, где лежали все больные нашей сотни. Выбывая из взвода, я оставил его в составе 7-и казаков. ежедневное довольствие в это время выражалось в 3/4 ф[унта] мяса и 1 ф[унте] черной несеяной муки, которая выдавалась казакам на руки. Чаю и сахару давно уже не получалось.

    Больные казаки получали ту же самую муку и мясо, ибо кроме этого никаких продуктов не было. О той грязи, в которой находились эти люди, и говорить нечего. Для ухода за больными казаками назначались здоровые: на 10-12 больных – один, причем у него же на руках находились и лошади больных. Само собою разумеется, что он один не мог удовлетворить их всех. Больные, в грязных землянках, не получали целыми днями воды. Когда являлся аппетит, пролежавшие несколько недель и обессиленные, они подползали к огню, брали грязными руками муку, делали из нее кусок теста, зарывали в золу, через некоторое время брали и съедали. Невозможно описать всех тех отдельных печальных случаев, которые приходилось наблюдать и переживать.

    Об армии генерала Деникина были самые смутные сведения. Правда, об успехах его слышали. В ноябре какими-то судьбами была к нам даже занесена маленькая газета, в которой крупными буквами стояло: «Взятие Орла».[50] Это была первая и последняя достоверная весть.

    Лелеянная до сих пор надежда, что нам по отходе до последнего населенного пункта - Жилой Косы удастся погрузиться на шхуны и переехать на Кавказ рухнула, так как к этому времени Каспийское море уже замерзло от берегов верст на 30-40, и людям, перенесшим столько лишений, находящимся без продовольствия и раздетым, предстоял впереди еще небывалый по своим условиям тысячеверстный переход по пустынным степям до следующего населенного пункта - Александровского форта.

    По мере того, как Уральская армия под натиском противника отходила, базируясь сначала на г. Гурьев, а потом на Жилую Косу, в этом же направлении отступал и наш дивизион, прикрывая правый фланг Уральской армии. Жилая Коса - рыбачий пункт, верстах в 90 от устья Урала. Население - русские и киргизы. От этого пункта к югу по берегу Каспийского моря уже населенных пунктов нет до самого Александровского форта, отстоящего от Жилой Косы на 1000 верст, куда и предстояло отходить частям армии, без одежды и продовольствия.

    К 25 декабря тыловые учреждения, эвакуированные из г. Гурьева, сгруппировались на Жилой Косе. Улицы были переполнены повозками, все дома были забиты людьми. Раненые и больные на повозках лежали на улицах за неимением помещения. За несколько дней до этого больным нашего дивизиона было выдано на руки по 30 ф. муки с расчетом на месяц. Точно так же и все казаки, находящиеся в строю, получили по 30 ф. муки с расчетом на весь поход до Александровского форта...

    На Жилую Косу стали подходить части. Некоторые из них шли от г. Гурьева льдом и были случаи, когда лед проваливался, и тогда повозки и лошади шли ко дну моря.

    После 25-го декабря через Жилую Косу потянулись части, направляясь на Александровский форт.

    Тысячи повозок беженцев и больных потянулись зимой из этого последнего населенного пункта в безлюдные степи. Больные нашего дивизиона приходили в отчаяние: у них в распоряжении не было ни одной повозки, а было очевидно, что Жилая Коса будет сдана красным и что если наш дивизион и будет проходить через Жилую Косу (были сведения, что он может пройти и мимо Жилой Косы), то он все равно не в состоянии захватить с собой больных.

    В один из последних дней декабря наш дивизион в 7 часов вечера пришел на Жилую Косу, а ровно через 3 1/2 часа оставил ее, захватив только тех больных, ко­торые сами смогли добраться до своих взводов. Перед всеми встали вопросы: «Сколько верст до форта Александровского?» «Сколько времени будем идти?» «есть ли по пути население?» Никто на эти вопросы ответить не мог.

    Обозы, строевые части, повозки с больными в несколько рядов потянулись в степи. Кто был впереди и знал ли он дорогу, не было известно. Вся эта масса на лошадях, верблюдах, волах и пешком двигалась в известном направлении. Сначала были аулы или вернее отдельные пустые землянки киргизов, которые, вероятно, предвидя это движение, забрав с собой все, включительно до окон и дверей, куда-то уходили.

    Дорога шла недалеко от моря. Погода была ненастная, а потому была сильная грязь. Грунт местами был глинистый и повозки по ступицы увязали. измученные лошади и верблюды отказывались идти и бросались уже со второго перехода. На расстоянии 120 верст от Жилой Косы путь изрезан частыми заливами и лиманами, выдающимися из моря. Эти лиманы были через каждую версту и чаще. Только благодаря тому, что они были покрыты льдом, воз­можно было через них пробираться. Но очень часто при сгруппировке повозок лед не выдерживал, скот и по­возки шли под лед. Остальные искали переезда в другом месте, где порой происходило то же. В лиманах и речушках вода морская, а потому уже здесь остро почувствовался недостаток воды.

    В одном месте увязает в грязи пулеметная повозка, и лошади не в состоянии ее вытащить. – Давайте еще пару лошадей! - кричат сзади. Выпрягают из другого фургона пару и подпрягают, но это не помогает. Подпрягают третью пару, но напрасно. Одна из лошадей падает и не может встать. Подошли люди, помогли вытащить фургон, но лежащую лошадь поднять уже не удалось.

    - Вот животное, а до тех пор шла, что уже не может встать, а ведь это, господа, начало только нашего похода, что же будет дальше?

    - А вот то же, что и с этой лошадью. Будешь идти, пока есть силы, упадешь и останешься на растерзание волков. Скоро снег пойдет и ударят морозы.

    - А вы видели? Там вон у одного офицера так же вот лошадь стала, так он застрелил жену и себя.

    - Что же там впереди остановились, не двигаются[?]

    - Лед провалился, вытаскивают лошадь.

    - Ехали бы мимо в другом месте, нельзя же всем дожидаться.

    - Да там один поехал правее, но лед чуть выдержал и настолько осел, что ехать еще опасно.

    - Да, господа, завтра, ведь, Новый Год.

    - Будем же мы помнить начало 1920 года.

    - Только очень немногие из нас! – замечает кто-то.

    Найдя переезд в другом месте, обоз двинулся дальше.

    На ночевках лошадей кормить было нечем. За неимением воды им приходилось давать морской лед, на ко­торый они с жадностью набрасывались. Люди точно так же добывали воду, растапливая морской лед. Вода из него получается настолько пресная, что ее можно пить.

    После дневного перехода с трудом удавалось нахо­дить далеко в стороне пустую землянку без окон и дверей.

    Приносится лед. В землянке разводится костер, добывается вода. Вода в котелках вскипает, в нее бросается кусками тесто, и принимаются за ужин.

    - А далеко до этого Александровского форта?

    - Говорят, от Жилой Косы около 1000 верст.

    - Хорошо, если бы хотя вот такие землянки были всю дорогу.

    - Сказывают, перехода еще три - будут, а потом начнется степь и до самого форта ни одного аула.

    - Киргизы говорили, что здесь бывают сильные вьюги и морозы.

    После ужина каждый, сколько мог, растапливал лед и давал коню.

    Утром приходит от командира сотни казак, вестовой Зануменнов.[51]

    - Ну что, выступать что ли?

    - Выступать-то выступать, да застрелился сотник Сисин.[52]

    - Как? Почему?

    - А Бог его знает. Все разговаривал. Сидел в темном углу, и вдруг выстрел. Прямо в висок.

    - Жаль! Хороший был офицер. Его сотня была лучшая.

    - Недаром ему дали французский орден.

    - Где же он теперь?

    - Оставили в землянке. Револьвер передали его родственнику, уряднику.

    - Ну, ребята, выезжай! командир сотни уже выехал.

    День ото дня становилось все тяжелее и тяжелее. Сознание, что нужно идти такое расстояние по неизвестной ме­стности, угнетало людей. Появился эгоизм. Подходим, например, к одному аулу из 6-7 землянок, которые уже заняты. По числу повозок и лошадей видно, что часть небольшая, возможно и нам поместиться.

    - Какая часть? - спрашиваю.

    - Штаб Астраханского отряда. А что вам?

    - Да вот необходимо переночевать.

    - Здесь нельзя. Занято.

    Так путь продолжался около 120 верст, до рыбачьего поселка «Пророво», состоящего из 12-15 хат. Для нашей массы этот хутор ничего, конечно, дать не мог, да к нему нельзя было и пробраться, - он был окружен лиманами, покрытыми тонким слоем льда. Была сделана пе­редышка на 4 дня. Здесь нашему дивизиону было выдано жалованье с сентября месяца. Но в степи эти деньги были уже не нужны.

    Часть лошадей и повозок уже была брошена по дороге, а пути было еще много сотен верст. Стало очевидно, что те больные, которые двигаются при частях, не могут добраться до цели, а потому им было предложено остаться. Больные должны были согласиться. Было выдано им на руки каждому по 500 руб. {сибирскими). Тяжело было смотреть, как казаки со слезами на глазах оставались в степи в разоренных и брошенных киргизами землянках, где они не могли получить никакой помощи. Но они понимали, что положение создалось безвыходное, и что идти дальше за частью значит - сознательно погибнуть в степях.

    Около 7-го января 1920 года отряд за отрядом потянулись дальше.

    Всего в дальнейший поход выступило, считая и беженцев, около 10-11 тысяч. Во главе был Атаман Уральского казачьего войска генерал Толстов.

    С оставлением Жилой Косы противник уже не преследовал. Но киргизские землянки становились все реже и реже. Третью ночь по выступлении с описанной 4-х-дневной стоянки, с 9 на 10 января, пришлось уже ночевать в степи около моря. Лошади с жадностью набросились на мох, растущий на берегу моря, но, пожевав его, выбрасывали. Дров не было. Начали переводить на дрова фургоны, - тащить их все равно было некому. Все тяжести необхо­димо было перекладывать на верблюдов, которых было далеко недостаточно. При движении в следующие два дня большая часть лошадей была уже брошена, остальные еле тащились.

    Восстановившаяся было хорошая погода, продержавшись всего один день, снова нахмурилась. Еще два дня тому назад удавалось скрываться на ночевках, хотя бы за стенами разоренных землянок, а теперь голодным и раздетым людям приходилось вести непосильную борьбу с наступающей зимой уже в открытом поле. Одиннадцатого января небо закрылось тучками, и на весь день пошел дождь. Двигаться стало труднее. Напрасно взоры искали на горизонте хотя бы признаков жилищ. По мере движения горизонт так же уходил вперед, открывая однообразные просторы степи, и глаз не находил ни дерева, ни кустика. Отряды настолько растянулись, что друг друга уже не видели.

    Первый попавшийся на дороге в этот день труп был как бы предвестником многих смертей, начавшихся со следующего дня. Труп с перерезанным горлом ле­жал на самой дороге и был раздет донага.

    Были признаки того, что жертва, борясь со смертью, ползла еще по земле, - кругом были сравнительно свежие следы крови. Кто был убийцей, неизвестно. Вероятнее всего, киргизы, подкараулившие случайно отставшего одинокого. Имя погибшего также осталось неизвестным. Известно только, что это был сын, горячо любящий свою мать-родину и до последних сил защищавший свою вольность казачью… К вечеру наш отряд вошел в полосу, где лежал уже снег.

    Угрюмая и пустынная степь, грозя своими вьюгами, су­рово принимала в свои снежные объятия борцов за правое дело, которые ради блага своей родины пожертвовали всем: и домом, и семьей, и теперь уже свое последнее – свои молодые жизни несли для того, чтобы сложить их здесь под снегом, лишь бы не склонить своих голов перед произволом и не помрачить славу своих предков.

    В одном месте, где небольшая площадь степи была покрыта колючкой, отряд остановился на ночевку. Лошади и верблюды, несколько дней не видавшие воды, набрасывались на снег. Стали собирать в котелки снег, разбивать на дрова фургоны. Все на людях промокло. Небо стало как будто проясняться, и потянул холодный ветер. Дождевые тучи рассеялись, и на смену им восточный ветер пригнал другие – белые, которые несли с собой уже снег. Пасущиеся по колючке верблюды, почувствовав холодный ветер, стали собираться вместе и ложиться один около другою. Наскоро была сварена «салма» и после ужина каждый ста­рался устроиться на ночевку – кто около верблюдов, а кто под фургоном.

    Степной ветер, редко видящий в своих просторах людей, пробегает по степи и свистом сзывает степных хищников. Рядом лежащий верблюд, мокрая и леденеющая шинель, пронизывающий ветер, падающий снег, колю­щая холодная боль в костях, голод…

    Вспоминает казак свой разоренный или сожженный дом, мать-старушку, жену, без приюта оставшихся детей... Кто теперь позаботится о них?... Полузасыпая, уносится он мыслью далеко вглубь истории. Снится ему Запорожье, пробегает перед ним история казачества, славные войны, в которых отцы ковали славу казачью… Неужели все бесследно пропало? Неужели навсегда закрывается история казаков? И из вставших перед ним разоренных станиц слышатся голоса: «нет, нет, нет…».

    К полуночи погода изменилась: дело обстояло гораздо серьезнее, чем думалось вечером. Пошел снег, подул резкий холодный ветер. Намокшая одежда замерзла. К утру погода настолько разыгралась, что двигаться дальше уже не было возможности. Ветер, свистя и завывая, подхватывал падающий снег и нес его по безбрежному полю. Около лежащих верблюдов и фургонов намело сугробы снега, и рассвирепевшая стихия во всей своей грозе встала перед заброшенными в степь людьми.

    Люди, несколько лет проведшие в боях, привыкшие к свисту пуль и шуму снарядов, никогда не терявшиеся в грозную минуту, смело стоя перед врагом, здесь должны были признать свое бессилье перед разбушевавшейся природой. Пришлось пользоваться комьями снега, и ими заставлять фургон со стороны ветра. Лошади замерзали. Вер­блюды лежали, полузанесенные снегом. Если из муки до сих пор удавалось варить «салму», то теперь и этого было сделать нельзя. Вода, добытая из снега, нагревалась, сколько можно было, и в нее засыпалась мука; затем полученное что-то вроде клея поджаривалось, и этим утоляли голод.

    Вьюга продолжалась 12, 13, 14, 15 и 16 января. Люди ослабевали от холода. 14-го числа стали уже появляться трупы лошадей. Многие казаки были уже в состоянии замерзания, а помочь им было нечем. Медицинской помощи не было.

    В таких условиях находился наш дивизион. В сравнении с ним другие части были и в худших и в лучших условиях. Например, стоявший рядом с нами известный уже читателю штаб Астраханского отряда имел киргизский кош, в котором люди укрывались. У них было достаточное количество белой муки, сахара и пшеницы. И наоборот, Волжский отряд уже с этих дней питался, за неимением продуктов, кониной, а когда не стало лошадей, - верблюжьим мясом.

    Вьюга продолжалась. Двигаться дальше не было возмо­жности, а впереди было еще около 700 верст. Отчаяние с каждым часом росло.

    В следующую ночь уже были замерзшие люди. 15-го января замерз одним из первых командир нашего дивизиона полковник Исаенко. С 15-го на 16-е замерзли: адъютант дивизиона есаул Малюков, нашей сотни хорунжий Волков вместе со своим 16-летним братом, хорунжий Щербинин и несколько казаков.

    Нервы настолько притупились, что все равнодушно смотрели на замерзших. Всюду была полная беспомощность. Следующая, например, картина характеризует душевное состояние людей.

    Казаками была вырыта яма (у нас в целой сотне была одна лопата и одна кирка) и закрыта обмерзлыми накидками.

    Весь взвод поместиться в ней не мог. В числе находя­щихся а яме был замерзающий казак Петров, у которого были еще слабые признаки жизни. Один из находящихся вне этой ямы, обращаясь к Петрову, говорит: «Ну. Петров, замерзай скорей и давай место в яме другому». Через 20-30 минут Петров уже замерз и был выброшен на снег. Всех отдельных случаев бесчеловечности не перечислить. В Волжском отряде, например, солдат был уличен в краже; он был раздет и оставлен в степи.

    Вьюга свирепствовала, унося с каждым часом все новые и новые жертвы. Около нас стоял штаб Астраханского отряда, у которого имелся кош. Кругом лежат полузанесенные снегом верблюды, из которых многие уже замерзли. Ветер со злым завыванием налетает на кош, стараясь сорвать с него войлоки, и набрасывается на тех, которые находятся под открытым небом, стараясь замести их совсем снегом. Штабные лежат в коше, укрывшись кошмами (войлоками). Посредине разведен костер, на нем казан, в котором кипит сало, куда бросают сделанные из теста лепешки. У входа стоят «чужие», пришедшие из стоящих вблизи отрядов и впущенные погреться.

    - Ну, чужие, выходи, довольно! Самим здесь тесно. Но «чужие» не решаются выходить и просят еще погреться.

    - Что там погреться! Выходи! Здесь самим негде повернуться.

    - Впустите погреться, братцы, замерзаю!... – слышится голос снаружи.

    Никто не обращает внимания.

    - За-мер-за-ю! - слабо повторяет голос. - Бррр... за-мер-за-ю, по-мо-ги-те!

    Через некоторый промежуток времени снова пробует просить замерзающий, но все реже и реже и, наконец, процедив сквозь зубы какой-то последний звук, замолчал.

    Через день, когда отряд снимался, в сугробе нашли его труп. Но уже замерзших кругом было много.

    Многие утверждают, что замерзание – легкая смерть. Это ошибка. Что замерзающий переживает, пока потеряет сознание, - передать невозможно.

    Каким-то образом были получены сведения, что все эти дни около нас стоит и «ждет у моря погоды» Английская Военная миссия.[53] Просим двух офицеров пойти в миссию и хотя бы от нее что-нибудь узнать о том, что из себя представляет дальнейший наш путь. Долго с нетерпением ожидали ушедших офицеров. Вернувшись, ничего они нам утешительного не принесли. Прежде всего, они нам рассказали, что миссия имеет палатки и в них железные печи. Хлеба и продуктов достаточно. С ними есть и женщины, и прошлой ночью список двигающихся с миссией увеличился одним новорожденным. Что же касается нашего пути и «дальнейшего», то и им нечего неизвестно; они так же, как и мы, идут вслепую. Миссия только и могла нам сообщить, что по приходе в форт, если Кавказ Добровольческой Армией еще не будет отдан красным, нас перевезут в Петровск.

    - Как? Разве у Деникина дела так плохи?

    И всех удивило это сообщение, так как мы с прочтения газеты в ноябре месяце о взятии Добровольческой Армией Орла ничего об Армии Генерала Деникина не слышали, - допускали даже, что, может быть, уже Москва взята. Это сообщение еще больше убило нас.

    - Ну что же, господа, закурим что ли с горя? – и хорунжий М-ев вынимает сторублевку («дутовку»), рвет ее пополам и делает из нее сигарету. Дальше мы о миссии ничего не слышали, и дошла ли она вообще до форта, мне неизвестно.

    К полудню 16-го января вьюга затихла. К вечеру этого же дня отряды стали подниматься и двигаться дальше в путь. Не говоря уже о лошадях, из которых дальше пошли уже очень немногие, большая часть верблюдов осталась на этом месте.

    Некоторые отряды в эти пять дней вьюги упрямо дви­гались. Потом, проходя по их следам, приходилось видеть десятки трупов людей, оставленных на местах ночевок.

    Следующие 12-13 дней отряды делали переходы ка­ждый день. На каждой ночевке, на каждом переходе раз­брасывали груды трупов. Невозможно было пройти 200-300 шагов, чтобы не встретить два-три трупа, выброшенных на дорогу. На местах же ночевок они были десят­ками. Не столько люди мерзли, сколько уносил их голод.

    Море от нас далеко удалилось вправо, и его не было видно. Разгулявшийся по степи ветер вот уже целую неделю не может успокоиться. Снежная пыль, подхваченная ветром, несется по голому полю, покрытому снегом, на­прасно ища что-нибудь, около чего можно было бы задер­жаться и намести сугроб. Верблюды еле-еле тащатся. Ло­шади попадаются уже очень редко, Больные и обморожен­ные лежать на сохранившихся фургонах. Около идут те, которые еще в состоянии идти.

    - А что, половину пути прошли ? - спрашивает один, идя за повозкой и держась за нее.

    - Нет еще. Говорят, когда дойдем до Меловых гор, тогда будет полпути.

    - А далеко до этих гор?

    - Слышно, что верст 130.

    - Я, наверное, не дойду, - говорит тот, который начал разговор. - Ноги у меня ничего не чувствуют, иду только потому, что держусь за фургон, а сесть, так совсем замерзнешь.

    - А ты бы разулся на ночевке, да посмотрел, что с ними.

    - Я боюсь, что потом сапог не надену, ноги распу­хли. Да и как разуться на морозе! Ветер, снег летит.

    - А вот смотрите, еще трое лежать! - говорит один, показывая на три трупа на дороге.

    Трупы были раздеты догола.

    - И зачем это все снимают? Ну сняли бы, что нужно, а нательное-то белье все равно не согреет.

    - Вчера там одного выбрасывали и хотели снять китель, но на нем столько было вшей, что никто не решился взять его. А китель был совершенно новый.

    - А вот еще двое лежать.

    - Все бросают раздетыми.

    - Интересно, кто же последнего будет выбрасывать? Все как-то испуганно посмотрели на задавшего этот вопрос. Все замолчали.

    - А это что сел, отдыхает что ли около верблюда? Надо его поднять, а то может замерзнуть.

    Недалеко от дороги лежал верблюд, а около него сидел человек. Подошли. Оказалось, что всадник был уже замерзшим. Попробовали было поднять верблюда, но и это не удалось.

    Среди группы идет старик казак-оренбуржец. Высокого роста, широкоплечий. Широкая, не совсем еще седая борода. Смотрит исподлобья, угрюмо.

    - Вы, молодежь, ничего еще не видели, а я другой раз иду этот путь.

    - Как? Почему?

    - А когда был молодым. Еще в действительную службу в Хиву ходили. Из Красноводска в Оренбург шли. Только тогда мы шли левее, и у нас были продукты и вода. Целый транспорт верблюдов шел за нами.

    - А сколько Вам лет, отец?

    - 74 года, - отвечает старик.

    - Удивительное дело!

    - У меня здесь два сына, - продолжает старик, - лежат вон на том фургоне; не знаю, довезу ли их до форта. А третий, старший, идет в Атаманском отряде; тот, я думаю, дойдет, - Атаманцы идут в лучших условиях.

    - А Вы, отец, в форте Александровском были?

    - Нет. Мы тогда мимо его прошли.

    - Вот если бы Вы тогда зашли в этот форт Александровский, то теперь, наверное бы, нам всем не при­шлось туда идти, и Вы теперь туда такие не шли бы…

    - Ничего, мне туда по пути - продолжает старик.

    В форте есть наш казак. Там у него рыболовные промыслы; говорят, уж очень богат. Сам-то он уж давно умер, а остались сыновья; одного я знал, когда он еще ребенком был. Меня то, наверное, не узнает. Ведь отец-то их ушел из нашей станицы, когда я еще на действительную не ходил. Побываю у них обязательно.

    - Далеко же Вы, отец, к ним в гости едете.

    - Эх, молодежь, молодежь! Вам бы все шутки! - говорит старик, сдергивая с широкой бороды комья льда.

    Впоследствии по приходе в форт Гаврила Андреевич,[54] - так звали старика - действительно ходил в гости к станичникам своим и принес осетрины и балыка, хвалясь как его принимали и угощали.

    - Что, Иван Александрович, - обращается старик ко мне, не правду я тогда говорил дорогой, что пойду в гости? Ну. вставайте и закусывайте. А Вася не спит? - спрашивает он про своего младшего сына - хорунжего с которым мы лежали вместе.

    Второй сын его до форта не добрался, а остался в пути при следующих обстоятельствах. Больной тифом, он на одной из ночевок, вероятно, в бреду, куда-то ушел. На утро его не оказалось. Дело было в горах.. Попробовали было искать, но не нашли. Обоз отряда по­тянулся дальше. Заплакал старик, махнул в отчаянии рукой и побрел за двинувшимся отрядом.

    - А, может быть, Николай еще и найдется; попадет к какому-нибудь отряду и с ним придет в форт.

    - Вполне возможно! - утешали мы старика.

    - ...Пришли ли Атаманцы? Дошел ли мой старший сын?, - беспокоится старик.

    Полпути уже далеко сзади. Удалившееся было далеко от нас вправо море опять показалось и гладкое поле льда, покрытого снегом, далеко уходило на запад; а там дальше на горизонте висела над морем темно-синяя мгла, показывающая на то, что там море свободно от ледяного покрова. По расчету, это должен быть Мертвый Култук, обойдя который мы пойдем на запад; а там недалеко и форт.

    Так вот где этот Мертвый Култук, за незнание местонахождения которого я в станичной начальной школе был оставлен без обеда. Думал ли я тогда, что этот уголок моря я увижу воочию и буду добывать воду из льда этого залива?

    Дорога, которой придерживаются отряды, представляет из себя множество колей, выбитых ногами верблюдов издавна ходивших здесь в летнее время караванов. Колеи эти тянутся параллельно друг другу. Некоторые из ко­лей, вероятно, проложенные раньше других, были до пол­аршина глубиною, изредка попадавшиеся в отрядах фур­гоны оставляли в полузанесенной снегом колее незнако­мый ей еще колесный след.

    Местами дорога была сплошь занесена снегом, и тогда приходилось придерживаться следа впереди прошедшего от­ряда, а разбрасываемые по дороге трупы служили вехами.

    На горизонте по направлению нашего движения показа­лись две черные точки и обратили на себя наше внимание.

    Точки начинают приближаться, и вот ясно обрисовываются два всадника, едущие к нам навстречу.

    Наконец, к нам подъезжают два широкобородых казака-уральца. Нас, прежде всего, удивил неизнуренный вид как их самих, так и их лошадей.

    - Здорово, станичники! Какая часть идет? - обра­щается один из них, шипяще выговаривая букву «с», как произносят все уральские казаки.

    - N-ный Оренбургский казачий дивизион. А вы куда?

    - Атамана встречать.

    - Как встречать? Откуда же вы едете - из форта.

    - Да около 300 верст. Из форта к вам навстречу выставлены этапные пункты. Мы еще летом для этого приехали из Гурьева. Хотели по всей линии выставить, да не успели, и далеко уж очень.

    - А сколько еще осталось до первого пункта?

    - Верст 100, а там до самого форта этапы. Мы вот уже третий день едем без пунктов. Был в сумах овес, да весь вышел, и хлеба уже нет.

    - А что, - обращаюсь я к Уральцу - много отрядов прошло впереди нас?

    - Нет - отвечает он - отряда три-четыре, Оста­лось от них мало и те все обмороженные. Вот только авиационный отряд давно уж в форте. Он шел, когда было еще тепло и довольствия было достаточно. Он ни одного человека не потерял.

    - А Атаман, станичники, далеко идет? – спрашивает Уралец.

    - Не знаем. Где-то сзади.

    Наш обоз тронулся, а Уральцы поехали своей дорогой, и им уже третью ночь предстоит ночевать в снежном поле. Только после этой встречи мы узнали, сколько еще нам идти.

    Итак, отряды, разбрасывая по своему пути людей, и становясь все меньше и меньше, в конце января подходили к первому этапу Нет слов выразить чувства людей, которые больше месяца шли по голодному снежному полю, ведя непосильную борьбу с природой. При виде трех киргизских юрт, из которых состоял этап, никто не мог удержаться от слез радости. «Этап! Этап!», - кричали измученные люди, показывая на дымок, выходящий из юрты.

    На этапе было выдано понемногу риса и по «порции» снега, доставленного из гор, так как воды не было. Дальнейшее движение по этапам было уже много легче в сравнении с перенесенным. Тут уже явилась уверенность в достижении цели.

    Так переживя и перенеся все описанное маленькие остатки от выступивших в этот поход, испытывая неописуемые чувства, подошли, наконец, к своему оазису. Наш дивизион пришел в форт 7-го февраля. Насколько было известно, до форта добралось всего около 2000- 2500 человек.

    По мере прибыли отрядов обмороженные, которых было 75% всех добравшихся до форта, эвакуировались через Петровск во Владикавказ, где и суждено им было всем за маленьким исключением остаться…

    Как ты пустынна и голодна, степь! Сколько ты поела молодых жизней! Из тысячей, вошедших в твою пасть, вышли только десятки. Эти лучшие люди, столько боровшиеся за вековую славу своего Войска, участники многих великих боев, принесли свои головы сюда для того, чтобы закопать их под твоими снегами и не видеть опозоренной родины. Да поможет вам вечный покой и вечная слава, рыцари! Много ваших трупов разбросано по этому голодному пути. Оставшиеся в сожженных станицах ваши жены и сироты проливают о вас слезы, а степные хищники растаскивают ваши кости.

    Вы погибли, но ваша слава и подвиги будут жить вовеки. Груды ваших костей лучше всего свидетельствуют о вашей любви к родине и преданности Войску. Пройдет много лет, затихнет плач, высохнут слезы, забудется горе, но память о вас сохранится.

    Убеленный сединой и покрытый морщинами казак-дед зимой под завыванье вьюги будет рассказывать своим внукам сказку-быль о ваших рыцарских делах. Ярко будут вставать перед внуками ваши образы и глубоко врежется в их память дедушкин рассказ.

    Расскажет дед и настрого прикажет не забывать этой «сказки» и так же любить и быть верными и Родине и Войску, как любили и были верны их отцы, и свято блюс­ти традиции и заветы своих пращуров.

    И внуки не забудут слышанное.

    И. Ширяев.

    Интересующимся дальнейшей судьбой этих маленьких остатков, добравшихся до Александровского форта, пред­лагается прочесть: «От красных лап в неизвестную даль». Автором названной книги является генерал Толстов, начавший свое описание с прихода в форт Александровский и описавший новый поход, который он вынужден был сделать с этими остатками от Александровского форта в Персию.

    И.Ш.

    Ширяев И. До Александровского форта (Воспоминания казака-оренбуржца) //Казачьи Думы. Общеказачий журнал (София). 1923. № 13. 15.11. С. 2-9; № 14. 30.11. С. 2-8.

     Документ 3.

    Акулинин И.Г. Уральское казачье войско в борьбе с большевиками.

     ВОСТОЧНЫЙ ФРОНТ.

    Уральское казачье войско в борьбе с большевиками.

    И. Г. Акулинин.

     Генерал-Майор Иван Григорьевич Акулинин, оренбургский казак по происхождению, участник Русско-Японской войны 1904-05 гг. Во время Великой войны нес службу на должности офицера генерального штаба.

    Акулинин Иван Григорьевич

    Акулинин Иван Григорьевич

    В гражданской войне участвовал на Восточном (Сибирском) фронте. Занимал последовательно долж­ности помощника Войскового атамана Оренбургского казачьего войска, командира II-го и I-го Оренбургских казачьих корпусов и с последним, после отхода армий Адмирала Колчака, присоединился к Уральскому ка­зачьему войску в конце 1919 года.

    Большевики, после захвата власти в столицах и приволжских городах, в ноябре[55] 1917 года, распространяясь на восток, прежде всего, обрушились на оренбургских казаков, которые преграждали им пути в Сибирь и Туркестан.

    Уральское войско лежало в стороне от этих путей и большевики его не трогали. В свою очередь и уральцы по отношению к большевикам заняли выжидательное положение.

    К весне 1918 года сопротивление оренбургских казаков было сломлено.

    Тогда оренбургский совдеп обратился к уральцам с ультимативным требованием о признании советской власти.

    Одновременно с ультиматумом из Оренбурга был направлен в Уральскую область большевицкий отряд, который, заняв Илецкий городок, предался грабежам и насилиям.

    Таким образом, вызов был сделан большевиками. Уральцы его при­няли: большевицкий отряд в Илецком городке был уничтожен целиком.

    Это всполошило центральную советскую власть, и она двинула на Урал отряды из Саратова и Самары.

    I.

    После мартовской революции Уральское войско управлялось Войсковым съездом, депутаты которого избирались всеобщим голосованием, и Войско­вым правительством, избираемым съездом. Должность наказного атамана была упразднена. Его заменил сначала выборный Войсковой атамань, а затем председатель Войскового правительства.[56] От возглавления войска атаманом уральцы отказались.

    На борьбу с большевиками, по призыву Войскового съезда, поднялся весь Яик:[57] стар и млад, заслуженный генерал и рядовой казак.

    Быстро было сформировано несколько отрядов, которые преградили дорогу большевикам, двигавшимся к Уральской области со стороны Саратова по же­лезной дороге и со стороны Самары и Бузулука по грунтовым дорогам.

    У казаков не было ни оружия, ни патронов. С австро-германского фронта полки пришли домой разоруженными. Однако, это не смутило уральцев. Они разбили несколько большевицких отрядов и добыли себе ружья, пулеметы, пушки, патроны и снаряды.

    Одновременно с уральцами, весною 1918 года, вновь поднялись, придушен­ные было, советской властью, оренбургские казаки.

    Как раз в это время по Самаро-Златоустовской и Сибирской железным дорогам началось выступление чехословаков. Сызрань, Самара, Уфа, Челябинск и все сибирские города по линии железной дороги перешли в руки восставших.

    Оренбургские казаки овладели Оренбургом.

    В Самаре возник комитет членов Учредительного Собрания.

    В Омске образовалось Сибирское правительство.

    Уральцы не замедлили войти в сношения с чехословаками и комитетом: им нужно было сговориться о совместных действиях, добиться получения оружия, огнеприпасов и денег, попавших в Самаре, Казани и других городах в руки чехословаков и комитета.

    Для установления общегосударственной власти было созвано Государствен­ное совещание, сначала в Челябинске, и потом в Уфе, из представителей от всех антибольшевицких организаций. На этом совещании уральцы, в лице председателя и нескольких членов Войскового правительства, высту­пали совместно с депутатами от других казачьих войск, а именно: оренбуржцами, сибирцами, семиреченцами, енисейцами и иркутцами.

    Результатом совещания явилась Директория.[58]

    Между тем, борьба на фронте продолжалась.

    Чехословацкие и русские добровольческие отряды действовали на Волге – под Казанью, Симбирском и Сызранью; оренбуржцы наступали вдоль Ташкент­ской железной дороги на Туркестан и совместно с башкирскими частями по­могали чехословакам и добровольцам теснить большевиков за Волгу и Каму; уральцы образовали самостоятельный фронт в сторону Саратова.

    Но и советские верхи в это время не дремали. Покончив с Украиной,[59] они в конце лета 1918 года перебросили на восток большие силы и повели здесь энергичное наступление. Осенью Казань, Симбирск, Сызрань и Самара пере­шли в руки большевиков.

    Причины успехов советского оружия заключались: в отсутствии взаимного доверия и спайки между антибольшевицкими организациями, даже и после создания общегосударственной власти в лице Директории; в разрозненности их действий и недостатке стойких дисциплинированных войск.

    Комитет членов Учредительного Собрания пытался создать на началах «керенщины» народную армию, но из нее ничего не вышло. Борьбу на фронте вели чехословаки, добровольцы и казаки – оренбургские и уральские; к этим силам потом[60] стали прибывать молодые сибирские части, сформированные Сибирским правительством.

    Однако, создать единую армию, защищающую единый фронт, в атмосфере взаимного недоверия, распрей и политиканства, было чрезвычайно трудно.

    Большевики, перейдя Волгу, усилили нажим по всему фронту и к зиме молодая сибирская армия, вместе с добровольческими и чехословацкими отря­дами, принуждена была отступить вглубь уральских гор.

    Уральцы совместно с оренбуржцами на границах своих территорий, образовали общий фронт в сторону Самары и Саратова.

    В начале 1919 года положение оренбуржцев сильно ухудшилось: больше­вики напирали на них с фронта от Самары, с фланга и с тыла из Тур­кестана.

    Отбиваясь на три стороны, оренбуржцы принуждены были оставить Оренбург, и отойти в восточные пределы своего войска.

    Этот отход имел и для уральцев роковые последствия.

    Фронт уральских и оренбургских казаков был прорван; большевицкие силы, двигавшиеся со стороны Самары и из Туркестана соединились в Оренбурге и отрезали уральцев от их базы – Сибири, откуда уральская армия, после падения Самары получала все: и деньги, и обмундирование, и вооружение.

    Развязав себе руки на Оренбургском направлении, большевики ринулись на уральцев, захватывая их в клещи. Главный удар был направлен на столицу войска – г. Уральск.

    Уральцы, предоставленные самим себе, уступая превосходству врага в числе и вооружении, принуждены были сдать г. Уральск и отойти на юг к г. Калмыкову.

    II.

    Во время борьбы уральских казаков с большевиками, обнаружились многие дефекты войсковой жизни и ненормальности в способах ведения войны.

    Героизма, доблести и самоотвержения было проявлено много, но порядка в войска было мало. Кровь часто лилась напрасно; приносимые жертвы не иску­пались достигаемыми результатами.

    Всеми внутренними и внешними делами Уральского войска ведал Войско­вой съезд. Войсковой съезд руководил и боевыми операциями, причем очень часто вмешивался в чисто оперативные распоряжения как войскового штаба, так и начальствующих лиц. И не только съезд, как таковой, но даже отдельные депутаты сплошь и рядом давали командному составу те или иные указания по оперативной части. Все это делалось из горячего желания помочь общему делу, но на практике приводило как раз к обратным результатам.

    На этой почве создавались недоразумения и трения между членами съезда и начальствующими лицами, особенно с высшим командным составом. В результате многим специалистам военного дела пришлось уйти.

    После падения Уральска илецкие станицы, лежавшие вверх по р. Уралу, ока­зались отрезанными от армии, отошедшей к югу на Калмыков. Илецкие ка­заки стали покидать свои части и разъезжаться по домам. В полках нача­лось брожение, перекинувшееся и на низовые станицы.

    Войсковой съезд и Войсковое правительство в этот критический для вой­ска момент не сумели предохранить армию от разложения и не сплотили вокруг себя население станиц, еще не занятых большевиками.

    На Урале стало всем ясно, что борьба, веденная под руководством Вой­скового съезда и поставленного им Войскового правительства, закончилась крахом; и, не разбираясь глубоко в общестратегической и политической обста­новке, казаки - и особенно офицеры - считали (и не без основания, конечно), что главными виновниками постигшей войско неудачи являются именно эти орга­ны власти. У всех явно зрела мысль: отказаться от установленной в пер­вые дни революции системы управления войском; а в целях создания боеспо­собной армии, временно отказаться и от самой идеи народоправства.

    Все поняли, что для ведения войны, прежде всего, нужна единая воля и еди­ная направляющая рука.

    Придя к таким выводам, уральцы, собравшиеся в Калмыкове и поддер­жанные всеми низовыми станицами, до Гурьева включительно, решили: ведение войны и управление войском сосредоточить в одних руках – Войскового атамана.

    В таком решении каждый уралец укреплялся тем более, что в это время все войско представляло собою в полном смысле военный стан, окру­женный врагами.

    Выбор пал на энергичного молодого генерала Толстова,[61] которому была дана «полная мочь – казнить и миловать».

    Войсковой съезд был распущен; Войсковое правительство уволено; часть непокорных депутатов арестована.

    Генерал Толстов вступил в командование Уральской армией на правах командующего армией, а в управление войском – на правах Войскового ата­мана.

    Войскового съезда решено было до окончания войны с большевиками не созывать.

    Для ведения операций генерал Толстов сформировал при себе штаб армии; а для внутреннего (хозяйственно-административного) управления войском образовал Войсковое правительство в новом составе.

    Среди некоторых групп казаков, особенно имевших отношение к Вой­сковому съезду, нашлись лица, которые не хотели примириться с новым порядком вещей и стали мутить народ; но со смутьянами было поступлено кру­то: часть из них, не пожелавшая признавать новую власть, была расстреляна.

    С этого момента в истории борьбы уральских казаков начинается но­вая эра.

     III.

    Атаман Толстов быстро привел расстроенные части в порядок и повел активные действия против большевиков, занявших северную часть Уральской области. Казаки и офицеры дружно сплотились вокруг избранного ими атамана и помогали ему во всех начинаниях.

    В виду разобщения с Сибирью, атаман Толстов принял меры к установлению связи с Добровольческой армией. Северная часть Каспийского моря в это время находилась во льдах. Была снаряжена специальная экспедиция, которая с невероятными трудностями проехала морем на санях до форта Александровска, а оттуда на пароходе в порт Петровск. Генерал Деникин широко пошел на помощь изолированной Уральской армии, вынужденной сражаться в столь тяжелых условиях и послал уральцам оружие, боевые припасы, обмундирование, деньги. Все это было доставлено на Урал теми же путями по Каспийскому морю. Впоследствии, когда море освободилось от льда, между Гурьевым и портом Петровском установилось регулярное пароходное сообщение. Уральцы стали получать тяжелые пушки, автомобили, броневики, аэропланы, санитарное имущество и прочее.

    Весною 1919 года армии Восточного фронта адмирала Колчака, перевалив Уральские горы, перешли в решительное наступление и стали подходить к Волге и Каме. Оренбургские казаки, оттеснив большевиков вдоль Ташкент­ской железной дороги в Туркестанские степи и овладев г.г. Орском, Актюбинском и Илецкой Защитой, вновь подступили к самому Оренбургу, войдя с уральцами в непосредственное соприкосновение. Через Оренбург ураль­ское командование немедленно вошло в сношения с Омском, откуда, - хотя и с большими трудностями, - стало поступать на Урал вооружение, снаряжение, обмундирование и деньги.

    Но главной базой Уральской армии, как и раньше, был противник, от которого уральцы доставали и пушки, и пулеметы, и винтовки, и одежду.

    Летом 1919 года, уральцы, хорошо снабженные и вооруженные из запасов, отбитых у противника и полученных от генерала Деникина и адмирала Колчака; имея бронированные автомобили и аэропланы; пополнив свои ряды казаками-малолетками и крестьянами-добровольцами, а главное – набив себе руку в уничтожении живой силы врага – перешли в наступление, поставив себе первой задачей освобождение г. Уральска.

    Наступление велось по обоим берегам р. Урала. Нанеся большевикам ряд жестоких ударов, уральцы принудили красное командование очистить все пригородные станицы и отойти на ближайшие подступы к самому г. Ураль­ску, который вскоре был окружен казаками с трех сторон. Оставался свободным лишь западный сектор, по которому отходила железная дорога на Саратов.

    Ободренные успехами уральцев и испытавшие все прелести советского рая, начали браться за оружие и формировать отряды ближайшие соседи уральцев – крестьяне Новоузенского и Александрово-Гайского уездов Самарской губернии.

    Операции Уральской армии стали расширяться.

    У уральцев появился новый объект действия - Астрахань - и новое операционное направление – Астраханское.

    Уральское командование всегда чувствовало острую необходимость в установлении прочной связи и непосредственном соприкосновении с Добровольческой армией, - а также с южными казачьими войсками, - и в этих видах решило попытаться взять Астрахань. Для ведения операций против Астрахани нашлась и живая сила в лице астраханских казаков, каспийских рыболовов (у которых большевики национализировали промыслы) и крестьян-добровольцев из юго-восточных уездов Саратовской и Астраханской губерний.

    После пополнений и ряда переформирований, к концу лета 1919 года, Ураль­ская армия состояла из трех корпусов[62]: Илецкого - генерала Акутина,[63] действовавшего на левом берегу р. Урала от Илецкого городка до ближайших окрестностей г. Уральска; Уральского - полковника Изергина,[64] наступавшего на г. Уральск правым берегом р. Урала, и Урало-Астраханского - генерала Тетруева,[65] оперировавшего вдоль северного берега Каспийского моря в районе Красного Яра на Астраханском направлении.

    Илецкий и Уральский корпуса стояли фронтом на север и границею между ними служила р. Урал. Тылы обоих корпусов скрещивались у Калмыкова, откуда шла армейская дорога на Гурьев. Уральскому корпусу была постав­лена задача взять г. Уральск, а части Илецкого корпуса должны были содей­ствовать овладению г. Уральском и прикрывать левый (киргизская сторона) берег р. Урала с находившимися здесь крестьянскими хуторами, очень богатыми хлебом, которого на правом (казачья сторона) берегу р. Урала, ниже г. Ураль­ска, как раз не было.

    Части Илецкого корпуса часто переправлялись на правый берег р. Урала, (выше г. Уральска), где неожиданными нападениями уничтожали в станицах красные гарнизоны и вообще тревожили тылы большевиков, подступая иногда с севера к самому г. Уральску.

    Урало-Астраханский корпус, целью которого было овладение Астраханью, имел фронт на юго-запад, а тыл в Гурьеве.

    Связующим звеном между Уральским и Урало-Астраханским корпусами служил небольшой отряд, выдвинутый к станице Сламихинской, на который было возложено также и прикрытие тыловой дороги (Калмыков-Гурьев) от нападения красных со стороны Александрова-Гая.

    Осенью уральское командование и особенно рядовое казачество рассчитывали взять г. Уральск и выгнать большевиков со всей войсковой территории.

    Настроение среди офицеров и казаков было уверенное и приподнятое. Дух в частях поддерживался частыми налетами и неожиданными нападениями на большевицкие отряды, которые обыкновенно уничтожались казаками начисто. Из набегов уральцы возвращались почти всегда победителями и перегруженными всякого рода добычей.

    Установление регулярного сообщения по Каспию с Северным Кавказом и югом России; получение военного снаряжения и денег от генерала Деникина и адмирала Колчака; надежда достать хлеб на Кубани – все это придавало уральскому командованию уверенность в прочности положения и не оставляло никаких сомнений в скорой и конечной победе. На Урале все были убеждены, что правое казачье дело вот-вот восторжествует над красной неправдою.

    Много бодрости и уверенности в победе вносили в ряды Уральской армии ежедневные известия радио об успехах Добровольческой армии, которая, как казалось на Урале, двигалась неудержимым потоком к Москве.

    Таково было положение и настроение в уральском войске в конце лета 1919 года...

    Но вот на Урал стали приходить известия о неудачах на фронте адми­рала Колчака, которого Уральское войско в свое время признало Верховным Правителем и которому Уральская армия подчинялась как главнокомандую­щему. Однако эти известия вначале мало смущали уральцев, тем более, что их соседи - оренбуржцы прочно стояли под Оренбургом и теснили красных вглубь Туркестана.

    Весь август месяц в центре и на правом фланге (Уфимское и Пермское направления)[66] Восточного фронта шли упорные бои, перевес в которых явно стал склоняться на сторону большевиков.

    В сентябре месяце[67] Сибирская и Западная армии[68], понеся громадные потери откатились за Уральские горы.[69]

    Все попытки адмирала Колчака приостановить наступление красных в За­падной Сибири, на рубежах p.p. Тобола, Ишима и Иртыша, окончились не­удачей.

    14 ноября пал Омск. Армии неудержимым потоком, вместе с толпами беженцев, катились на восток вдоль Великого Сибирского пути. По всей Си­бири поднялись восстания. Измена чехословаков, стоявших на охране Сибир­ской железной дороги, и выдача ими адмирала Колчака большевикам в Иркут­ске, завершили сибирскую трагедию мрачным финалом. Верные делу освобождения родины и крепкие духом остатки армий Верховного Правителя под водительством генерала Каппеля (погибшего в пути),[70] терпя невероятные лишения, в жестокую зимнюю стужу, через горы и дебри Сибири, ушли в Забайкалье.

    Южная армия, действовавшая на Оренбургском и Ташкентском направлениях и в значительной своей части состоявшая из оренбургских казаков, прикрывала Башкирию и Оренбургскую область. Стык между Южной и Ураль­ской армиями находился в районе Илецкого городка.

    Отбросив Сибирскую и Западную армии за Уральский хребет, большевики обрушились на Южную армию, начав теснить ее одновременно с фронта, с фланга и тыла (от Оренбурга, Троицка и Кустаная). Вначале Южная армия, даже отрезанная (после захвата большевиками Челябинска) от своей базы Си­бири, держалась на своих позициях стойко, а ее Туркестанская группа успешно продвигалась вдоль Ташкентской железной дороги на юг – к Аральскому морю. Но в ближайшем тылу Южной армии положение было весьма неспокой­ное: все крестьянское население (переселенцы из Центральной России) Тургайской области явно сочувствовали большевикам. В Кустанайском и Актюбинском уездах начались восстания, для подавления которых приходилось сни­мать части с фронта.[71]

    В составе корпусов Южной армии было много бывших красноармейцев, фронтовиков-комитетчиков и башкир, которые сначала поодиночке, а потом группами и даже целыми частями, стали переходить на сторону красных. Юж­ная армия начала постепенно отходить на восток, теряя все более и более связь с уральцами.

    В конце августа, вследствие открытой измены некоторых войсковых ча­стей, в районе г. Орска фронт Южной армии оказался разорванным. Северная ее группа стала отходить на восток в Сибирь, а южная вдоль Ташкент­ской железной дороги на юг. С последней группой командующий Южной ар­мией генерал Белов[72] надеялся пробиться в Туркестан. Но, войдя в полосу киргизских степей и не имея никаких запасов продовольствия, оставшиеся войсковые части подверглись быстрому разложению: поодиночке и группами люди уходили на север к красным или разбредались по степи, ища приюта и укрытия в киргизских аулах и крестьянских хуторах. Большинство офицеров и крепких духом солдат, соединясь в отряды, двинулись - одни на восток, другие на запад; первые догонять армии Верховного Правителя, а вто­рые - переправиться через Каспийское море к ген. Деникину.

    Среди оренбургских казаков, не ушедших на восток за своим Войсковым правительством, создалось определенное решение - идти к уральцам. Командир I Оренбургского корпуса[73] повел за собой в Уральскую область до 2.000 человек, с которыми рассчитывал продолжать борьбу на Уральском фронте. Здесь оренбуржцы заняли столь необходимый уральцам хлебородный Уильский район, прикрыв правый фланг Уральской армии со стороны Таш­кентской железной дорога, откуда после разгрома Южной армии, неминуемо должен был последовать нажим красных.

    I Оренбургский корпус был включен в состав Уральской армии.

    После ухода остатков Западной и Сибирской армий Верховного Правителя в Забайкалье и полной ликвидации Южной армии, уральцы остались совершенно одни и были предоставлены собственным силам. С наступлением зимы, когда северные берега Каспийского моря замерзают, должна была прекратиться связь и с Добровольческой армией.

    Ближайшие соседи уральцев - оренбургские казаки, (полки которых, кстати сказать, сражались и под Пермью, и под Уфой, и под Оренбургом, и на Туркестанском направлениях), после разгрома Южной армии сошли с арены борьбы, чем возбудили против себя сильную неприязнь уральцев.

    Но нужно заметить, что положение оренбуржцев в период гражданской вой­ны, было несколько иное, чем уральцев. В своем стремлении за сибирским хлебом и туркестанским хлопком, большевики, двигаясь по большим путям: Петроград - Челябинск - Омск, Москва – Самара - Омск и Москва - Оренбург - Ташкент, прежде всего, натыкались на оренбургских казаков, преграждавших им эти пути. В результате большевики направляли сюда всегда превосходные силы, сдержать которых одни оренбуржцы не были в состоянии, особенно принимая во внимание растянутость территории Оренбургского войска, окруженного к тому же крестьянами, башкирами и киргизами, которые при первом появлении красных отрядов поднимали оружие против казаков.

    Но как бы то ни было, уральцы обвиняли оренбуржцев в неустойчивости и плохой поддержке Уральского войска,

    К зиме 1919 года, вследствие общестратегической обстановки, сложившейся на востоке, положение Уральского войска сразу ухудшилось и сделалось угрожаемым, несмотря на блестящие частные успехи, которые по-прежнему уральцы имели на своем фронте.

    Однако ни Уральска, ни тем более Астрахани взять им не удалось, даже в то время, когда все внимание советских главковерхов было поглощено сначала Восточным (адмирала Колчака), а затем Южным (генерала Деникина) фронтами.

     IV.

    Условия, в которых уральские казаки вели войну с большевиками, были чрезвычайно тяжелы и своеобразны.

    Отрезанные и разобщенные от юга России большевицкими армиями, от Кавказа Каспийским морем, от Сибири тысячеверстными пространствами, уральцы, в сущности, были предоставлены самим себе и вели борьбу без тыла, без базы, с необеспеченными флангами и расходящимися в разные стороны операционными направлениями.

    Территория Уральского войска по природе своей чрезвычайно бедна и представляет собою голую степь; земледелие существует только в Илецких станицах (выше г. Уральска), которые, прежде всего, и попали в руки большевиков.

    Главное занятие уральцев - рыболовство и отчасти скотоводство. Низовые станицы живут исключительно рыбным промыслом. Поэтому, для армии и населения требовался подвоз всего необходимого, начиная с хлеба, извне.

    Никакой промышленности, даже в зачаточном виде, на Урале не существовало.

    Железными дорогами во время войны уральцы не пользовались, так как таковых на территории войска не было. Имелась железнодорожная связь только г. Уральска с Саратовом; но эта дорога почти во все время борьбы находилась в руках большевиков.

    Телеграфных и телефонных линий было мало: одна магистральная теле­графная линия проходила вдоль территории войска по правому берегу р. Урала от Илецкого городка до г. Гурьева, а другая шла от г. Уральска в Киргиз­скую степь к г. Уилу.

    Несмотря на прекрасные местные условия (степь, отсутствие болот, лесных зарослей), автомобильного сообщения ни в мирное, ни в военное время в Уральской области налажено не было.

    Средствами для передвижения населения и войск здесь служили: лошадь, верблюд и вол; тяжести перевозились на колесах и на вьюках.

    Вообще, обстановка, в которой уральцы вели войну, приближалась к на­чалу XIX века, когда не было - ни железных дорог, ни телеграфов, ни массовых армий.

    И воевали уральцы по-своему, по-домашнему...

    Боевые операции задумывались и выполнялись попросту, без затей, как Бог на душу положит. Никаких великих замыслов и широких планов в штабе Уральской армии не строилось; все делалось по вдохновению, по наитию; почин в действиях принадлежал, главным образом, частным начальникам и рядовым казакам.

    Да и разрабатывать большие стратегические планы, а тем более проводить их в жизнь на Урале - было некому.

    Весь генеральный штаб Уральской армии олицетворялся начальником шта­ба - полковником Моторным (не казак),[74] ближайшим помощником которого, в должности генерал-квартирмейстера, состоял жандармский генерал Еремин.[75]

    Стратегия уральцев носила оборонительный характер - защита территории войска. Тактика же наоборот - была наступательная. В бою уральцы всегда стремились захватить инициативу действия в свои руки и если противник предупреждал их в наступлении, они редко отбивались, занимая позиции, но почти всегда встречали врага встречным ударом (в пешем и конном строю), соединенным с маневром. Часто они применяли охваты и обходы, но не боялись и фронтальных атак, особенно в конном строю. Открытая степная местность, неустойчивость красноармейских частей и неуменье их вести меткую стрельбу поощряли казаков производить конные атаки, которые почти всегда давали положительные результаты. Излюбленными способами боевых действий уральцев были: внезапные нападения и завлечение противника в засаду. Удары уральцев в большинстве случаев были сокрушительны и кончались страшным разгромом врага, с большим количеством убитых и раненых, с захватом оружия, обозов и пленных.

    В Уральской армии поражала самодеятельность и независимость частных начальников и отдельных войсковых частей, которых, кстати сказать, было очень много и которые, в общем, были весьма слабого состава.

    Сплошь и рядом части и отдельные начальники действовали не по директивам свыше, а по собственному почину.

    Управление войсками сверху чувствовалось в армии слабо, зато взаимная выручка и поддержка соседа были всегда налицо. «Идти на выстрелы» счита­лось непреложным правилом для каждого начальника.

    Связь по фронту была лучше, чем связь в глубину; последняя, как и управление, поддерживалось плохо. Штаб армии иногда по целым неделям не знал, что делается на участках корпусов, а штабы корпусов, в свою очередь, по несколько дней не получали никаких известий от своих частей.

    Объясняется это отчасти недостатком, а иногда и полным отсутствием технических средств связи. Уральцы, как было сказано выше, вели войну в степи, где телеграфных и телефонных линий было так мало и где средством связи служила, главным образом, летучая почта, растянутая на целые де­сятки и сотни верст. Поэтому, даже штабы корпусов не всегда могли поль­зоваться телеграфом. Радиостанции были только в Гурьеве - на тыловой базе, в Калмыкове - при штабе армии и впоследствии в Уиле - привезенная 1-ым Оренбургским корпусом.

    О многих боевых эпизодах, происходивших на том или ином участке растянутого фронта, штаб армии - или совсем не был осведомлен, или узнавал от случайных лиц - например, из рассказов раненых каза­ков, привезенных в госпиталя, из разговоров на базарах, из сообщений станичных правлений и т.п.

    Но если управление войсками со стороны штабов чувствовалось слабо, зато личное воздействие начальников всех степеней, начиная с командующего армией, во время боев, проявлялось всегда и давало самые блестящее ре­зультаты.

    В общем, уральцы действовали по способам малой войны и все их боевые операции носили партизанский характер.

    Единого, непрерывного фронта, в строгом смысла этого слова, в Ураль­ской армии не существовало, а были лишь отдельные отряды и полки, - хотя впоследствии и сведенные в бригады, дивизии и корпуса, - связанные между собою скорее «идейной», но не физической связью.

    Своеобразный взгляд существовал среди уральцев на военную добычу. Все, что забиралось у врага, считалось неотъемлемой собственностью части (пол­ка, сотни, отряда), а что попадало в руки каждому отдельному казаку - его личным достоянием. В тыл, - по начальству - отсылалось только то, в чем часть не нуждалась или с чем не могла справиться.

    Отправляясь на побывку в станицу (часто по собственной инициативе), казак вез домой все, чем ему удалось раздобыться на фронте: деньги, одежду, винтовку, шашку, лопату, телегу и даже пулемет (большею частью испорчен­ный), полагая, что в казачьем хозяйстве (особенно при снаряжении рыболовных снастей) ему все пригодится.

    К большевикам уральцы относились с чрезвычайной жестокостью: ни чувства гуманности, ни тем более сантиментальности,[76] в их сердцах не было. Большевики-коммунисты для уральского казака являлись заклятыми вра­гами. Да иначе и быть не могло! Большевики посягнули на все, чем жил уральский казак: на его вековые обычаи, на его старую веру, на его свободу; они пришли непрошенными гостями на родной Яик. В борьбе с коммуни­стами уральский казак не видел компромиссов: борьба должна была закон­читься победой или смертью. Пленных старались не брать; пленные тяготили уральцев; с ними было много хлопот, а главное - их надо было кормить, тогда как хлеба не хватало и самим казакам. Однако, всех перебить было невозможно и в руках уральцев все-таки оставалось большое количество пленных.

    Жестокость и упорство в борьбе со стороны уральского казачества объ­ясняются, прежде всего, природными свойствами уральского казака, отличитель­ными чертами которого являются: стойкость и твердость, часто переходящая в упрямство; храбрость и лихость, соединенные с героизмом; горячая любовь к России и родному Яику; привязанность к дедовским обычаям и старой вере; глубокая религиозность, впадающая иногда в фанатизм и изуверство; природный ум, соединенный с казачьей сметкой и хитростью; сознание собственного достоинства, переходящее в самомнение и полупрезрение ко всему не уральскому; недоверчивость и подозрительность ко всем и всему посторон­нему; простота и ровность обращения со всеми; полное отсутствие страха перед начальством; консерватизм, выражающейся в стремлении жить по старине и враждебном отношении ко всяким новшествам, напр., к коммуне; фатализм, порождающий полное презрение к опасностям и веру в судьбу (чему быть - того не миновать).

    Необходимо еще отметить как факторы, способствовавшие продолжитель­ности ведения борьбы на Урале - это - большую сплоченность уральских казаков между собою и их уменье постоять за себя; близость офицеров и рядовых казаков с их взаимным пониманием друг друга; демократизм всего казачьего уклада жизни (вне службы все равны); инстинктивную боязнь социалистических и коммунистических идей и органическое к ним отвращение, как к началам разрушительным; искреннее убеждение, что большевизм несет гибель казачеству - отсюда непоколебимая решимость бороться до конца во имя спасения вольного казачества и матери России.

     V.

    Насколько хорошо уральцы работали на фронте, настолько плохо был оборудован их тыл. Собственно, тыла в общепринятом значении этого слова, в Уральской армии не существовало.

    Война велась на территории войска - в казачьих станицах, крестьянских хуторах и киргизских аулах, где воинские части с их обозами, жи­тели и беженцы (из занятого большевиками района) с их домашним скарбом и скотом, часто перепутывались и мешали друг другу.

    Войну вело все население войска и потому отделить, где кончался фронт и начинался тыл, было невозможно.

    С оставлением г. Уральска и занятием большевиками Илецких станиц, ближайшим тылом для армии служила узкая полоса территории войска, кото­рая тянется по берегу р. Урала от Калмыкова до Гурьева.

    Г. Калмыков - передовая база, - по своему внешнему виду и жизни во многом напоминал Запорожскую Сечь, представляя собою в полном смысл военный лагерь.

    Роль тыловой приемной и распределительной базы выполнял г. Гурьев, расположенный близ устья р. Урала, в 20 верстах от берега Каспийского моря.

    Как база Гурьев был оборудован плохо. Прежде всего, морские суда, благодаря мелководью, не могли входить в устье Урала - для разгрузки они останавливались далеко в открытом море, у Пешных островов; отсюда все грузы перевозились в гурьевские склады на небольших пароходах, баржах и больших парусных рыбачьих лодках - рыбницах.

    Из Гурьева подача к армии всего необходимого производилась по тракту Гурьев – Калмыков (200 верст), от станицы к станице, на лошадях, волах и верблюдах, запряженных в простые, неудобной конструкции, телеги и арбы, а отчасти и вьючным способом.

    За отсутствием в станицах здорового мужского населения, поголовно находящегося на фронте, вся линия обслуживалась исключительно не ушедшими на фронт, в виду их полной непригодности, дряхлыми стариками, увечными, больными, подростками, женщинами и лишь отчасти киргизами-работниками.

    Никаких этапных войск, обозных батальонов и транспортов в Уральской армии и в помине не было.

    Поэтому, подвоз с базы к армии всякого рода грузов шел крайне медленно и неаккуратно.

    У войска было два речных парохода, которые пробовали использовать для перевозки воинских грузов по р. Уралу, но, благодаря плохому исследованию изменчивого фарватера реки, пароходы часто садились на мель и далеко вверх подниматься не могли. Но, что самое главное: первое появление пароходов на р. Урале было встречено населением крайне враждебно: уральцы, живущие ис­ключительно рыбным промыслом, пугались, как бы пароходы не. разогнали и не отравили рыбу.

    Таким образом, базой Уральской армии была точка (Гурьев), откуда вверх по Уралу тянулась, в виде тоненькой ниточки, этапная линия. И на этой ниточке висела вся Уральская армия.

    К расширению тылового района и базы уральское командование почти до самого конца борьбы ничего не предпринимало, хотя к этому имелись некоторые возможности.

    Но в Уральской армии как раз не было тех органов, на которые обычно возлагается устройство тыла. Лишь впоследствии уральское командование на­чало создавать подобие этих органов: так учреждена была должность на­чальника снабжения армии, появились корпусные интенданты. Однако все эти мероприятия явились запоздалыми и, кроме того, среди уральцев не было лю­дей, которым бы была по плечу эта работа.

    Со свойственным уральским казакам упорством, с присущим им недоверием ко всем пришлым элементам (не уральцам), они все хотели делать сами, своими людьми, своими силами и своими домашними средствами, игнорируя специалистов, технику, науку. В этом крылась коренная причина неустройства тыла.

    С I Оренбургским корпусом пришло на Урал несколько хорошо налаженных тыловых организаций, обслуживавших Южную армию и Оренбургское войско. Все эти организации привыкли работать в крупном масштабе, состояли из специалистов и имели опытных агентов.

    Но уральское командование ни одной из этих организаций не воспользова­лось, предпочитая работать исключительно со своими людьми и своими кустар­ными способами. Только под конец борьбы, когда ясно обрисовалась картина полной ненормальности тыла, штаб армии и начальник снабжения начали вер­бовать из бездействующих организаций отдельных специалистов, назначая их при этом на второстепенные должности и давая несложный поручения.

    С отходом на юг, армия и население должны были питаться исключи­тельно привозным хлебом. Отход произошел неожиданно и никаких запасов продовольствия сделано не было. Но хлеб и фураж имелся в изобилии в соседних с Уральской областью уездах: Ново-Узенском, Александров-Гайском (Самарской губернии) и Актюбинском (Тургайской области), а также в Оренбургском войске. Однако, ни Войсковое правительство, ни штаб армии, не позаботились своевременно о заготовках и вывозе хлеба из этих районов; и вскоре, как в войсковых частях, так и в населении, стал ощу­щаться острый недостаток в хлебе.

    Уральское командование попыталось исправить ошибку закупкой хлеба на Кубани, куда была послана специальная миссия. Но, благодаря целому ряду рогаток, выставленных па Северном Кавказе местными правительствами, до­ставка хлеба из-за Каспийского моря на Урал производилась с большим трудом и малыми партиями, совершенно недостаточными для армии и населения.

    С каждым месяцем войны продовольственный вопрос обострялся все больше и больше и, в конце концов, стал переходить в настоящей голод. На фронте казаки по несколько дней не получали ни куска хлеба и питались картофелем и вареной тыквой.

    На почве голода начались болезни, особенно среди пленных красноармейцев, которых совсем не кормили и которые как тени бродили по станицам, прося подаяния.

    Когда армия стала перед призраком голода, была создана должность на­чальника снабжения, в исполнение которой вступил полковник Колпаков.

    Последний бросился за хлебом в Уильский район. Здесь закупки стали производиться при посредничестве Яицкого банка, но велись по мелочам и неопытными агентами, которые старались платить крестьянам как можно де­шевле, и те, в свою очередь, всеми способами уклонялись от продажи хлеба по дешевым ценам.

    Доставку хлеба в войско взяло на себя Киргизское правительство, выста­вившее этапную линию от Уила до Калмыкова. Движение по линии совершалось крайне медленно и неаккуратно.

    В результате потребности армии и населения не были удовлетворены - ни уильским, ни кубанским хлебом.

    Помимо хлеба, в армии ощущался большой недостаток в обмундировании и обуви, а при наступлении холодов и в теплой одежде.

    У казаков, и в особенности у киргизов, имелись запасы армячины, шер­сти и сырых шкур, но не было заводов и мастерских, где бы можно было выделывать овчины и кожи, шить сапоги и полушубки.

    С появлением начальника снабжения были открыты небольшие мастерские в Гурьеве, но они не могли удовлетворить даже самые минимальные потреб­ности армии.

    Одевались уральцы, главным образом, за счет пленных красноармейцев, которых раздевали обыкновенно до гола и лишь иногда давали в обмен какие-нибудь лохмотья.

    Когда Самара находилась в руках комитета членов Учредительного Собрания, то кое-что из обмундирования перепадало уральцам из самарских складов; а в те периоды, когда существовала связь с Сибирью - доставля­лось из Омска, - однако, в самом незначительном количестве.

    Осенью 1919 года стали поступать на Урал небольшие партии английского обмундирования из Добровольческой армии, чем, хотя отчасти, был сглажен кризис в одежде.

    Правильному снабжению армии и справедливому распределению всего, что поступало в тыл на базу - и вообще нормальной тыловой жизни - мешал тот распорядок, который постепенно установился в Уральском войске уже в калмыковский период, после реорганизации всего дела борьбы.

    С одной стороны - хозяином войска считало себя Войсковое правитель­ство, но рядом с ним существовал штаб армии, а впоследствии был создан еще отдел снабжения. Кроме того, у Войскового атамана было два помощ­ника: по военно-административной и по гражданской части. Сфера компетенции, круг деятельности и взаимоотношения между всеми этими учреждениями и должностными лицами строго определены и регламентированы не были: в результате получалась путаница. Часто по одному и тому же вопросу из разных учреждений исходили разноречивые распоряжения, что на практике приво­дило к столкновениям и ведомственным трениям.

    Неразбериха в тылу доходила до курьезов, за которыми, как всегда на войне, следовали трагические последствия.

    VI.

    Необходимо коснуться вопросов артиллерийского снабжения, инженерно-технической части, санитарного состояния и некоторых других, близко касающихся жизни.

    Уральцы на борьбу с большевиками выступили с шашками, топорами, ви­лами, пешнями,[77] баграми и просто кольями. В начале борьбы ружья, пуле­меты, пушки, патроны они добывали исключительно в боях от красных.

    Впоследствии, с очищением от большевиков среднего Поволжья, огне­стрельное оружие и огнеприпасы стали поступать на Урал с Сергиевского за­вода, из самарских складов, из запасов, оставленных красными в Сим­бирске, Казани; потом началось снабжение из Сибири и, наконец, из Добро­вольческой армии.

    Доставка артиллерийских припасов на Урал, благодаря отдаленности Уральского театра, в особенности с отходом армии на юг, - была сопряжена с большими трудностями и требовала много времени.

    Подача оружия и огнеприпасов с базы (Гурьева) к фронту производилась по этапной линии; а в каком хаотическом беспорядке происходило движение грузов по этой линии, указывалось выше.

    И если бы Уральская армия в деле снабжения оружием и огнеприпасами всецело зависела только от своего тыла, то ведение борьбы столь продолжи­тельное время было бы немыслимо.

    Но, как неоднократно указывалось, главная база уральцев была у противника, от которого они добывали и ружья, и пушки, и пулеметы и патроны.

    Недостаток в оружии, неаккуратность в доставке боевых припасов и вообще неисправности тыла искупала казачья удаль и острая шашка.

    Однако, необходимо отметить: в деле собирания оружия и доставки его на Урал, уральцы проявили изумительную энергию и находчивость.

    С этой целью посылались специальные миссии в Самару, Сибирь и на Кавказ. Интересна работа кавказской миссии, сумевшей объехать все места, где только можно было найти оружие. Бородатые уральцы побывали в Батуми, Карсе, Трапезунде и даже Эрзеруме, откуда ухитрились вывезти несколько крепостных пушек, снятых с русских и турецких фортов. Правда, эти пушки были устарелых систем, частью без замков и ни к одной из них не подходил никакой снаряд. Но одухотворенные горячим желанием доста­вить в войско возможно больше военных материалов, уральцы собирали все, что попадалось им под руку, будучи уверенными, что на Урале всякий воен­ный предмет пригодится.

    Крепостные пушки, вывезенные с целым рядом приключений, были тор­жественно расставлены на набережной р. Урала в Гурьеве, как свидетели настойчивости (и наивности) уральского казака.

    По части техники в Уральской армии дело обстояло чрезвычайно слабо. В начале борьбы никакого инженерного имущества, никаких технических средств ни в тылу, ни на фронте не было.

    Как природные конники, уральцы стремились вести бой в конном строю, но в силу обстановки, когда приходилось иметь дело, главным образом, с пехотой противника, они вынуждены были спешиваться и действовать по всем правилам пешего (стрелкового) боя, с тою лишь разницей, что к помощи ло­паты прибегали очень редко и весьма неохотно, предпочитая сиденью в окопах - маневр и атаку; в случае же неустойки - садились на коней и пуска­лись наутек; а потом, оправившись и собравшись с силами, снова переходили в наступление.

    Но по мере хода борьбы, когда технические средства противника с каждым днем увеличивались - и особенно с появлением у красных броневых авто­мобилей и аэропланов - в среду уральских казаков стало проникать со­знанье в необходимости пользоваться и услугами техники. Вспомнился богатый опыт мировой войны.

    На первых порах все технические средства, начиная с телефонного про­вода и кончая аэропланом, уральцы добывали, - как и оружие - от большевиков. Но со временем инженерное имущество стало приходить на Урал из Сибири и от Добровольческой армии; однако, в самом незначительном количестве, и - что самое главное - это имущество отпускалось уральцам обыкно­венно из старых запасов и сильно потрепанным, почему часто ломалось и требовало постоянного ремонта - иногда в специальных мастерских, которых на Урал не было.

    С техническим персоналом дело обстояло совсем плохо. Своих специалистов в уральском войске было мало. Командированные же из Доброволь­ческой армии и Сибири, - а также прибывавшие на Урал из разных концов добровольцы - в большинстве случаев - оказывались людьми малосведущими или недобросовестными.

    Броневики и танки не получили на Урал широкого применения, прежде всего, потому, что их было мало; собственно говоря, танков совсем не было, а были получены из Добровольческой армии два полутанка. Затем, в силу ли поношенности или плохой конструкции машин, потому ли, что неумело ими пользовались или здесь было наличие злой воли, - только броневики и танки часто отказывали в работе и требовали постоянного ремонта, производить ко­торый, при отсутствии соответствующих мастерских, было чрезвычайно труд­но, а иногда и совсем невозможно.

    И машины одна за другой выходили из строя и без пользы стояли за­брошенными в тылу.

    Аэропланы, по своей малочисленности и частым поломкам, боевого применения на Урале не имели; ими пользовались лишь с целью разведки и связи. Часто броневые машины, грузовики и аэропланы бездействовали из-за отсутствия бензина, несмотря на то, что в 100-150 верстах от Гурьева находи­лись нефтяные промысли Эмбинского района - Доссор, Малгат, Ракуша и др. Хотя с самого начала гражданской войны работ на промыслах не произво­дилось,[78] но запасы нефти и даже бензина там имелись.[79]

    Уральское Войсковое правительство не обратило своевременно внимания на эти промыслы и промысловая администрация совершенно бесконтрольно прода­вала нефтяные продукты на сторону: киргизам в степь и крестьянам на хутора.

    Впоследствии уральское командование установило за Доссорскими промы­слами[80] надзор, послав туда «свой глаз» в лице полуграмотного урядника. Бензин и спирт для машин Уральская армия получала, главным образом, с Кавказа; но доставка его, как до Гурьева, так в особенности на фронт, затруднялась из-за недостатка посуды.

    Санитарное состояние армии и населения войска - особенно под конец борь­бы - было кошмарное.

    В армии и в войске все время ощущался громадный недостаток в медицинском персонале и в медицинских средствах. Первыми врачами, поло­жившими начало уходу за больными и ранеными и с помощью которых уда­лось организовать кое-какие лазареты, были врачи, захваченные в плен с красноармейскими частями. Организация же санитарной части в общеармейском масштабе началась только с прибытием к уральцам I Оренбургского корпуса и тыловых учреждены Южной армии, где имелся некоторый кадр медицинских сил.

    Процент раненых в Уральской армии был невелик. Главную массу со­ставляли больные. Рассадником болезней являлись пленные красноармейцы, которые без всякого наблюдения бродили по станицам.

    Из всех эпидемических заболеваний самое прочное гнездо свил себе на Урале сыпной тиф. Это был бич Уральского войска, который внес страш­ное опустошение в ряды уральского казачества, унеся в могилу тысячи дорогих жизней. На Урале, кажется, не было ни одного живого существа, которое не переболело бы тифом; в армии не было ни одной части, где бы тифозные не насчитывались сотнями; в станицах не было дома, в котором не лежал бы больной. Тиф свирепствовал и на фронте, и в тылу. Не хватало ни медикаментов, ни лазаретов, ни больниц, ни просто крытых помещений даже для больных фронтовиков; впрочем, последние с большой неохотой отпра­влялись в тыловые лечебные учреждения; обычно они «отлеживались» или уми­рали при своих частях, в обозах, в ближайших к фронту станицах и аулах, чем, конечно, только способствовали еще большему распространению заболеваний по всему фронту.

    Но если фронтовым бойцам оказывалась кое-какая помощь, то население, и особенно пленные красноармейцы, всецело были предоставлены самим себе: для них не оставалось ни медицинского персонала, ни лекарств. В стани­цах больные, как тени, с исхудалыми лицами и воспаленными глазами, бро­дили по улицам, сидели на завалинках, валялись по задворкам и умирали, где попало. Смерть косила направо и налево, не разбирая ни пола, ни возраста, ни чина, ни положения. Станицы и поселки теряли половину своего населения и даже вымирали целиком.

    Только в конце 1919 года из Добровольческой армии прибыло в Гурьев несколько хорошо оборудованных санитарных отрядов и госпиталей; но ис­пользовать их в должной мере не удалось: вскоре последовало крушение.

     VII.

    Другими факторами, имевшими большое влияние на состояние тыла - и во­обще на борьбу Уральского войска были: беженцы, пленные красноармейцы и соседи уральцев - киргизы и крестьяне.

    Неотъемлемым и страшным придатком к Уральской армии являлись бе­женцы, которые связывали армию по рукам и по ногам и влияли на ход боевых операций самым отрицательным образом.

    Война на Урале носила особый характер. Ни та, ни другая сторона не уступали друг другу в жестокости. Уральцы иногда уничтожали целые советские полки, совсем не беря пленных! Большевики платили им той же монетой, вымещая свою злобу жестокими расправами над населением и вы­жигая дотла целые станицы.

    После падения Уральска и отхода к Калмыкову, за армией потянулись кара­ваны беженцев из станиц, переходивших в руки большевиков.

    Беженцы шли пешком, ехали верхом; на телегах везли детей, стариков, больных и разный домашний скарб; за собой гнали стада скота. По целым месяцам беженские таборы скитались по степи в ближайшем тылу армии. Передвигаясь с места на место, они уничтожали все на своем пути, объедая армию и станицы, не занятые большевиками.

    Трудно было отделить, где кончается армия и где начинается беженская масса. Сплошь и рядом беженцы обслуживали тылы и обозы полков, в которых находились их сыновья, братья, отцы, родственники и станичники. И армия вынуждена была делиться с беженцами своими и без того скудными запасами продовольствия.

    В начале Войсковое правительство поощряло уход населения за армией: чтобы никто не оставался и ничего не доставалось врагу. Но впоследствии, когда, вместо продвижения вперед и водворения беженцев по своим станицам, армии приходилось отходить назад, увлекая за собой все новые и новые волны беженцев последние стали причинять много хлопот и, со временем, беженский вопрос превратился в грозную опасность.

    Ни Войсковое правительство, ни станицы, оставшиеся не занятыми больше­виками, не были в состоянии ни приютить, ни прокормить всю беженскую массу. В беженских таборах, от голода и холода, среди людей начались повальные болезни; от бескормицы стал падать скот. Все дороги, все око­лицы станиц и поселков были усеяны трупами животных, которых некому и некогда было зарывать. Не только трава в степи, но и леса, росшие по берегам Урала, были уничтожены голодными беженскими табунами, как саранчой. Вид голых деревьев с объеденными листьями и обглоданной корой, а ме­стами и совершенно вырубленных; картина вытоптанной и почерневшей степи, с валявшимися всюду трупами животных, отравлявших воздух зловонием, - все это производило жуткое впечатление.

    Другим мрачным пятном на фоне уральской действительности были пленные красноармейцы, сыгравшие в жизни Уральского войска роковую роль.

    Уральцы не любили брать пленных: последние являлись для них обузой и лишними ртами. На Урал не было ни фабрик, ни заводов, ни больших хозяйств, где бы можно было с пользою утилизировать труд пленных. Но при действиях внезапными налетами, в руки казаков неизбежно попадало большое количество красных солдат; при чем не редки были случаи захвата целых частей.

    Обилие пленных объясняется отчасти еще тем обстоятельством, что большевицкие верхи, считая Уральский фронт второстепенным, держали здесь вой­ска, так сказать, второго сорта, которые не отличались особенной стойкостью. Часто это были полки, наскоро сформированные из крестьян соседних с Уральской областью уездов; эти крестьяне шли в красную армию крайне не­охотно и при первом случае сдавались казакам. Иногда красное командование посылало сюда части, потрепанные на других фронтах как бы на отдых и пополнение. Но были у большевиков на Урале войска и высокой боеспособности, как, например, 25-я стрелковая дивизия Чапаева[81], имевшая в своем со­ставе, кроме русских, много китайцев, немцев, мадьяр, австрийцев и проч. интернационального элемента, навербованного в лагерях для военнопленных. Эта дивизия действовала на главном направлении Калмыков - Уральск и при­чинила казакам много зла, особенно по части разорения станиц и кровавых расправ. Но, однажды, под Лбищенском, уральцам удалось окружить Ча­паева со всех сторон - вся красная дивизия была уничтожена полностью: часть изрублена, часть потоплена в реке.

    Захваченных пленных уральские полки подолгу держали при себе без всякого надзора. Затем - часть оставляли на фронте для обслуживания обозов, остальных отправляли в тыл.

    В тылу из пленных красноармейцев формировали рабочие команды, которые посылали на работы в армейские и войсковые учреждения, a также на погрузку и разгрузку судов в Гурьеве. Главная же масса пленных рассылалась по станицам и поселкам для использования в казачьих хозяйствах.

    В станицах и поселках бывшие красноармейцы, большею частью, были предоставлены самим себе и бродили без всякого дела; за ними не устана­вливалось никакого наблюдения; их не кормили, не одевали, так как сами жители нуждались во всем. Питались пленные, главным образом, тыквой и тем, что давали казачки за их услуги по хозяйству или в виде милостыни; одеты все были в лохмотья и большинство совершенно не имело никакой обуви.

    Среди голодных и раздетых красноармейцев немедленно начинались заболевания эпидемическими болезнями, особенно тифом. От пленных зараза переходила к населению и в войсковые части.

    Таким образом, пленные красноармейцы, представляя собою постоянный очаг и рассадник всякого рода болезней, постепенно отравляли организм Уральского войска, подтачивали боеспособность армии, и явились одною из причин гибели фронта.

    Из числа пленных особенное внимание уральцев привлекали только вра­чи, фельдшера, сестры милосердия и техники, в которых так нуждалась Уральская армия и которых немедленно приставляли к делу по их специальности.

    Точного учета пленным не велось и количество последних часто колеба­лось, во всяком случае, летом 1919 года их было не менее 15.000 человек, а перед крушением Уральского фронта, они, по всей вероятности, превышали численность всей Уральской армии.

    Соседями уральцев, кроме оренбургских казаков были киргизы и кре­стьяне Уральской и Тургайской областей, Самарской и Оренбургской губерний.

    Между давнишними соседями уральцев киргизами и казаками шла веко­вая вражда, которая, однако, с покорением Туркестана, перешла в дружеские «кунацкие» отношения.

    После мартовской революции немногочисленная киргизская интеллигенция, по примеру других инородческих племен России, вступила на путь самоопределения. По соседству с Уральским войском из части уездов Уральской и Тургайской областей, обнимавших, главным образом, киргизскую степь, был образован, так называемый, Уильский Олейят,[82] правительство которого, под именем Западной Алаш-Орды, обосновалось в степном городке Уиле,[83] лежащем на реке того же названия в 180 верстах восточнее Калмыкова. Это правительство, в котором руководящую роль играли братья Досмухаметовы (один юрист, другой врач),[84] сформировало с помощью казаков свои киргизские части которые, стояли гарнизонами в городах Уиле и Джамбейте[85] и несли в степи полицейскую службу. Уильский Олейят, хотя и признал власть Верховного Правителя адмирала Колчака, но в вооруженной борьбе казаков с большевиками участия не принимал.

    Отношения между Войсковым правительством Уральского войска и Запад­ной Алаш-Ордой носили дружественный характер. Но когда владения Олейята постепенно стали входить в театр военных действий, между казаками и кир­гизами начались недоразумения; главным образом, из-за того, что уральцы не всегда считались с «суверенитетом» Киргизского правительства, особенно по части реквизиций и разных экзекуций, учиняемых над подданными Алаш-Орды.

    Летом 1919 года, после внесения в кассу Олейята значительной суммы денег, атаману Толстову удалось заключить с братьями Досмухаметовыми соглашение, по которому Киргизское правительство обязалось содействовать Ураль­скому войску в закупке и перевозке хлеба, в поставке на армию подвод и в установки этапной линии от Уила до Калмыкова.

    Когда, после разгрома Южной армии, в Уил прибыли оренбургские казаки, командир 1-го Оренбургского корпуса[86] договорился с правительством Олейята о совместных действиях против большевиков, в случай их наступления в Уильский район и снабдил киргизов недостающим у них оружием и патронами. Боевое значение недавно сформированных киргизских частей было невелико, но они могли оказать казакам большую помощь в деле разведки и связи как хорошо знающие степь.

    На западе, непосредственно к землям уральских казаков, прилегают хлеборобные уезды Самарской губернии: Ново-Узенский, Александров-Гайский и часть Николаевского. Крестьянство этих уездов жило зажиточно и в массе было настроено противобольшевицки.

    К северу от Уральской области, по соседству с Илецкими станицами, лежит Бузулукский уезд той же Самарской губерний, в котором значительная часть земель принадлежала крупным поместьям, поэтому здесь все симпатии крестьян были на сторон советской власти.

    За р. Уралом, на восток от территории Уральского войска, разбросаны хутора крестьян-переселенцев, заселивших киргизскую степь в самые последние годы и еще как следует не обосновавшихся на новых местах. Настроение переселенцев, или как их здесь называют «хохлов», вначале было неопределенное, скорее, благожелательное к большевикам и неприязненное к казакам.

    Со временем эта неприязнь перешла в явное озлобление против казаков, благодаря реквизициям и насильственным закупкам хлеба, производившимся уральцами в «хохлацких» хуторах.

    Крестьяне, жившие ближе к фронту, много терпели от бесцеремонного обращения казаков как с самим населением, так и с его имуществом.

     Казаки, в свою очередь, совершенно искренне считали всех крестьян боль­шевиками или, во всяком случае, не без основания подозревали их в сочувствии большевизму.

    Тяга крестьянства в сторону советской власти объясняется здесь, как и вообще в России, вековой неприязнью к барину и начальству; а затем надо иметь в виду, что крестьянство этого края, - в массе очень зажиточное - было мало знакомо с приемами красных комиссаров и еще совсем не испытало прелестей коммунизма, наивно веря в советский рай. Но, собственно, большевиков - и тем более коммунистов - среди крестьян почти не было. Большевиствующим элементом в селах и хуторах являлись, главным образом, вернувшиеся с фронта солдаты и матросы, которые развращали и сбивали с толку благоразумную часть крестьянства.

    Горячими сторонниками уральцев и злейшими врагами большевиков были астраханские рыболовы, у которых большевики национализировали промыслы. Они, вместе с астраханскими казаками, охотно шли в добровольческие отряды и на военные суда каспийской флотилии.

    При хорошо налаженных отношениях казаков с крестьянами, последние могли оказать уральцам большую помощь как живою силою, так, в осо­бенности, доставкою хлеба, которого у крестьян было много, а казакам не хватало. Но использовать крестьян ни в том, ни в другом отношении ураль­скому командованию не удалось. Только крестьяне Александров-Гайского и Ново-Узенского уездов сформировали несколько добровольческих отрядов, кото­рые дрались бок о бок с уральцами против большевиков. Крестьяне других районов скорее шли в красную армию: частью добровольно, частью по мобилизации. Покупка и заготовка хлеба среди крестьян началась уральцами поздно и существенной пользы войску не принесла.

    Далее из беглого обзора картины тыла Уральской армии видно, что такой тыл не мог служить поддержкой фронту. И несмотря на героические подвиги уральских казаков, несмотря на все их победы на фронте, армия с таким тылом неминуемо должна была понести поражение, помимо всех других причин, лежащих вне Уральского войска.

    VIII.

    В течение лета и осени 1919 года уральцы имели ряд крупных успехов, но овладеть г. Уральском и прогнать большевиков с войсковой территории им не удалось. Уральская армия, с наступлением зимних холодов, прину­ждена была оставаться в местах, разоренных войною, где не было ни продовольствия, ни крова. На правом, - казачьем, - берегу Урала, в районе действий Уральского корпуса, все станицы были сожжены большевиками дотла во время их предыдущих наступлений. На левой, - киргизской, - стороне, где оперировал Илецкий корпус, крестьянские хутора и киргизские аулы были чрез­вычайно редки.

    К зиме заболеваемость и смертность в частях еще более увеличились, а продовольственный вопрос обострился до крайних пределов. Можно сказать, что болезни и голод, к этому времени, окончательно подорвали организм Уральской армии, и не могли не поколебать высокого духа ее бойцов. Уральцы видели, как ряды их с каждым днем тают все больше и больше, а ряды противника, несмотря на уничтожение целых отрядов и тысячи пленных, не только не уменьшаются, а наоборот, все увеличиваются.

    После разгрома Южной армии, хотя большая часть большевицких сил из-под Оренбурга была переброшена на Юг России против генерала Деникина, все же часть полков красное командование перевело на усиление Уральского фронта.

    Покончив с оренбуржцами, большевицкие верхи решили ликвидировать и уральцев, о чем торжественно и заявил, прибывший в Оренбург председатель ВЦИК'а Калинин.[87]

    Действительно, в конце октября красные войска стали проявлять усилен­ную деятельность по всему фронту, пытаясь перейти в наступление то в одном, то в другом месте. Уральские полки, к этому времени, были крайне малочисленны и держать растянутый фронт по обоим берегам Урала для них стало не по силам.

    Тогда генерал Толстов решил сконцентрировать армию (кроме Урало-Астраханского корпуса) в районе Калмыкова с тем, чтобы заняв более узкий фронт, дать возможность войсковым частям поочередно отдыхать на зимних квартирах в станицах и поселках, еще не разоренных войной.

    Намеченный отход начался в последних числах ноября. Красные не­медленно перешли в наступление по всему фронту. Приходилось отходить с боями. Сдвинувшись с места, уральцы по инерции стали снижаться все более и более на юг. Красные следовали за ними по пятам. На линии Калмыкова задержаться не удалось. Армия стала отходить на Гурьев...

    Стало ясно, что надвигается катастрофа...

    Уральское командование, однако, не падало духом, и принимало всевозможные меры к приостановке отхода. Как всегда, в таких случаях, приня­лись за чистку тыла и поспешную импровизацию всяких отрядов. Но в ста­ницах и поселках брать было некого: кто мог держать винтовку, давно на­ходился на фронте. Взялись за Гурьев.

    Все войсковые и армейские тыловые учреждения были расформированы и личный состав их послан на фронт.

    Еще раньше атаманом Толстовым был отдан приказ о расформировании I Оренбургского корпуса и о высылке всего, что в нем имелось боеспособного, на усиление Уральского корпуса, прикрывавшего главное направление - Уральск - Гурьев. В Уиле, для обеспечения правого фланга армии, был оставлен конный дивизион, да киргизская сотня.

    Из всех частей, двинутых из Гурьева на север, серьезную боевую силу представляли только две части: русско-сербский отряд штабс-капитана («воеводы») Киселева и партизанский отряд корнета Фортунатова. Первый из них прибыл к уральцам по р. Эмбе из Южной армии, а второй, оторвав­шись от армий адмирала Колчака в районе Кустаная, долго скитался по киргизским степям, пока не вышел на Жилую Косу.

    Однако, посылка этих подкреплений, конечно, ничего изменить не могла.

    Дух армии был надломлен и усилением ее несколькими разнородными и малочисленными частями можно было лишь на время затянуть кризис, но ни в коем случае нельзя было спасти положение.

    Утомленная непрерывными боями и обессиленная почти двухлетней борьбой, Уральская армия продолжала отходить на юг, приближаясь к Гурьеву.

    Оренбургский дивизион, оставленный в Уиле, был сбить нахлынувшими на него с разных сторон большевицкими отрядами и стал отступать в направлении на Доссорские промыслы. У местечка Кзыл-Куга[88] дивизион был не­ожиданно встречен ружейным и пулеметным огнем: это части Уильского Олейята преградили ему путь.

    Видя неминуемое крушение Уральского фронта, правительство Западной Алаш-Орды, по инициативе братьев Досмухаметовых, решило перейти па сторону советской власти и предательски ударило в спину оренбургским казакам, пустив в ход как раз то самое оружие, которое когда-то получило из казачьих рук.

    Ничего не зная о предательском выступлении Уильского правительства, вскоре, после прохода оренбурцев, в Кзыл-Кугу прибыл командир Илецкого корпуса генерал Акутин и был захвачен киргизами со всем своим штабом.

    По достижении Гурьева армии грозила опасность быть прижатой к морю. В это время северные берега Каспия были уже во льдах; навигация прекрати­лась и связь с Северным Кавказом прервалась. Последние пароходы, доставившие в Гурьев санитарные отряды и английскую военную миссию и увезшие на Кавказ небольшие партии больных и беженцев, отошли от Пешных островов во второй половин ноября.

    Когда из Гурьева все способное носить оружие мужское население было по­слано на фронт, в городе оставались только пленные красноармейцы, которые, будучи предоставленными самим себе немедленно подняли восстание и 18 де­кабря захватили Гурьев в свои руки. Восстание, очевидно, было подготовлено заранее, потому что в момент выступления у красноармейцев на руках ока­залось оружие.

    События в Гурьеве поставили Уральскую армию в безвыходное положение: враг оказался не только спереди, но и сзади.

    Атаман Толстов решил не заходить в Гурьев и, перейдя со всей армией на левую сторону Урала, двинулся по северо-восточному берегу Каспийского моря на Жилую Косу, предполагая в дальнейшем отходить на форт Александровск. За армией потянулись многочисленные беженцы. Всего выступило в поход до пятнадцати тысяч человек.

    Путь до Жилой Косы был известен. Условия движения были довольно сносные. По дороге встречались киргизские зимовки -аулы с сеном и просом.

    Жилая Коса представляла собою рыбачий поселок, жители которого вели торговлю рыбою с Гурьевым и фортом Александровском.

    Зимою, когда море замерзало, устанавливалось сообщение по льду. Но этот путь был опасен: часто южный теплый ветер ломал и разгонял лед и отважные рыбаки гибли в открытом море.

    Южнее Жилой Косы имелось еще небольшое рыбачье поселение - Прорва. Но дальше на юг, восточный берег Каспийского моря представляет собою в полном смысла пустыню, без всякого намека на какое-нибудь жилье, без корма, без воды. Даже киргизские аулы здесь попадаются редко.

    Расстояние от Жилой Косы до форта Александровска берегом моря исчи­сляется приблизительно в тысячу верст. Пускаться в такой длинный и не­ведомый путь, в зимнее время, без теплой одежды, не имея никаких запасов продовольствия - ни для людей, ни для лошадей - без верблюдов, без проводников, - казалось равносильным пути на верную гибель.

    И действительно, многие беженцы и казаки, дойдя до Жилой Косы и Прорвы, приостановились.

    Из Прорвы была сделана попытка двинуться на форт Александровск обычным зимним путем - островами по льду. Но лед тогда еще не установил­ся: его часто ломало и гоняло ветром во все стороны. Часть обозов, направившаяся было льдом, вернулась обратно в Прорву.

    В некоторых войсковых частях и особенно среди беженцев, началось смятение.

    Перед всеми грозно стал вопрос: что делать дальше? Впереди пустыня, позади красные. С той и с другой стороны - смерть.

    Атаман Толстов, с сопровождавшей его английской миссией и преданными ему отрядами, смело пошел на юг.

    За ним ринулось все верное заветам казачества и делу служения родине, решив лучше погибнуть в дикой степи, чем сдаться на милость красным комиссарам и идти в кабалу к советской власти.

    Но часть казаков и беженцев все еще колебалась, не зная, что предпри­нять. Как раз в это время передовые отряды красных, неожиданно напали на Прорву и, после ожесточенной схватки, захватили здесь всех, кто не успел еще выступить на юг, или скрыться в морских камышах.

    Движение армии по степи совершалось без всякого плана и маршрута. Шли от ночлега к ночлегу, доколе хватало сил у людей и животных. Передвигались - кто как мог - на лошадях, верблюдах и волах; верхом, на повозках и пешком.

    На всем пути не было ни одного жилья, ни одного деревца, ни одного клочка сена, ни одного колодца с пресной водой.

    Многие выступили в поход без всякого провианта, а у кого он и был, то его хватило лишь па первые дни пути.

    Чтобы развести костры, рубили повозки, вьючные принадлежности, чемо­даны, корзины; обрывали сбрую, жгли седла, попоны, одеяла, войлок. Воду добывали из снега; мясо - от убитых и павших животных.

    В некоторых отрядах имелся сахар, который казаки грызли для утоления голода и жажды.

    На ночлег останавливались прямо в степи под открытым небом, там, где настигала ночь.[89] На беду погода резко менялась. После оттепелей с дождями неожиданно наступали 30° морозы с леденящими ветрами; начинал идти снег, поднималась вьюга, дули степные бураны.

    Это был подлинно крестный путь во имя святого дела - служения родине!..

    Люди, лошади, верблюды, волы падали от истощения, замерзали от хо­лода, - поодиночке, десятками, сотнями. По пути следования то и дело попа­дались брошенные повозки и вьюки, дохлые животные, замерзшие люди. Многих оставляли в степи полуживыми.

    Каждый ночлег был кладбищем. На каждой стоянке оставались мерт­вые или умирающие десятки близких людей и дорогих соратников.

    Помочь, облегчить участь несчастных никто ничем не мог. Большинство офицеров, казаков, солдат и гражданских беженцев совершало поход больными тифом при 40° температуре.

    К довершению всех ужасов, свалившихся на голову отходивших бойцов, в степи иногда появлялись алчные, как волки, разбойничьи шайки киргизов-адайцев[90], которые, пропуская мимо крупный партии, нападали на небольшие группы и одиночных отстававших людей; грабили их, убивали или уводили в плен; в крайнем случай - угоняли лошадей и верблюдов.

    Эти хищники, хорошо знающие степь, как неожиданно появлялись, так же быстро и бесследно исчезали. Преследовать и ловить их в степи не было ни­какой возможности.

    Путь отхода Уральской армии был, поистине, путем смерти, которая ца­рила всюду в этой страшной пустыне, вырывая из ее рядов на каждом шагу все новые и новые жертвы...

    Навстречу отходящим отрядам пытались выставить от форта Александровска этапную линию, но успели поставить кибитки и выслать в места ночлегов небольшие запасы муки, сена и дров только на протяжении последних 300 верст.

    Через месяц кошмарного путешествия по мертвой степи, стали прибывать в форт Александровск кучки голодных, больных и обмороженных людей, среди которых было много раненых.

    Отсюда их отправляли на попутных судах Каспийской Флотилии в порт Петровск для размещения по госпиталям Северного Кавказа.

    Общая численность всех дошедших до форта Александровска определялась всего, в три тысячи человек. Все остальное погибло в пути, как иску­пительная жертва великого служения родин и казачеству.

    Остатки Уральской армии из форта Александровска предполагалось пере­везти на отдых в район Петровска. Но как раз в это время[91] на Северном Кавказе начался кризис.

    Добровольческая армия генерала Деникина доживала свои последние дни на Кавказе. Уже шла усиленная эвакуация через Новороссийск в Крым и за границу и через Владикавказ в Грузию.

    Атаман Толстов с частью офицеров, казаков и беженцев оставался еще в форту Александровске, когда началось очищение Петровска. Каспийская флотилия с посаженными на нее войсками, действовавшими на правом фланге Добровольческой армии, направилась сначала в Энзели, а потом,- когда англичане не разрешили там высадиться - в Баку.

    В бухте форта Александровска было оставлено два военных корабля: «Опыт» и «Милютин».

    Для перевозки остатков Уральской армии командующий Каспийской флоти­лией адмирал Сергеев предполагал выслать специальные суда.

    Но прежде чем это было сделано, 4 апреля перед фортом Александровском, совершенно неожиданно, появилось два боевых советских судна, пришедших из Астрахани.

    После небольшого морского боя, корабля Каспийской флотилии ушли, предоставив казаков собственной участи.

    С наступлением темноты большевицкие суда вошли в бухту и, под прикрытием артиллерийского и пулеметного огня, высадили десант, который захватил в плен более тысячи казаков и до двухсот офицеров.

    Но атаману Толстову удалось ускользнуть из большевицких рук; с отрядом около 200[92] человек он укрылся в ту же степь, из которой только что пришел...

    После нескольких месяцев новых скитаний по киргизским и туркменским степям, претерпевая нечеловеческие лишения, эта кучка героев, во главе со своим вождем, ушла в пределы Персии, где была интернирована англи­чанами и отправлена в концентрационный лагерь в Месопотамии.

    Часть участников похода, перевезенная на Северный Кавказ, попала вместе с добровольцами в Баку, Ленкорань и Елизаветполь и при занятии Азербейджана[93] советскими войсками очутилась в руках большевиков.

    Отдельные группы офицеров и казаков вместе с терцами ушли по Военно-Грузинской дороге в Грузию, где сначала были заключены в лагерь в г. Поти, а потом перевезены в Крым.

    Но много офицеров, казаков и солдат из доблестной Уральской армии, главным образом, раненых и тяжело больных, осталось в госпиталях Северного Кавказа: в Петровске, Владикавказе и Минеральных Водах, откуда вывезти их не удалось и все они попали к красным.

    Так трагически закончилась героическая борьба уральских казаков за восстановление России...

    Акулинин И.Г. Уральское казачье войско в борьбе с большевиками //Белое дело. Кн. 2. Берлин, 1927. С. 122-147.


     

    [1] Иностранная военная интервенция и гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Т. 2. Сентябрь 1919 г. – декабрь 1920 г. Алма-Ата, 1964. С. 75.

    [2] Масянов Л.[Л.] Гибель Уральского казачьего войска. Нью-Йорк, 1963. С. 134.

    [3] Акулинин И.Г. Уральское казачье войско в борьбе с большевиками //Белое дело. Кн. 2. Берлин, 1927. С. 129.

    [4] Там же. С. 129.

    [5] Масянов Л.[Л.] Указ. Соч. С. 140.

    [6] Акулинин И.Г. Уральское казачье войско. С. 134.

    [7] Масянов Л.[Л.] Указ. Соч. С. 134.

    [8] Ширяев И.[А.] До Александровского форта. Воспоминания казака-оренбургца //Казачьи Думы. София. 1923. 15.11. № 13. С. 3-4.

    [9] Аманжолова Д.А. Казахский автономизм и Россия. М., 1994. С. 152.

    [10] Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 804. Л. 20-20об.

    [11] Толстов В.С. От красных лап в неизвестную даль (поход уральцев). Константинополь, 1922. С. 99; Протоколы заседаний Верховного Круга Дона, Кубани и Терека с 4-го по 30-е января 1920 года. №№ 1-17. Екатеринодар, 1920. С. 4.

    [12] Акулинин И.Г. Оренбургское казачье войско в борьбе с большевиками. 1917-1920. Шанхай, 1937. С.152; Он же. Уральское казачье войско. С. 147.

    [13] Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 1. А-121. Л. 72.

    [14] Движение Алаш. Сборник документов и материалов. Т. 2. Алматы, 2005. С. 370; История гражданской войны в СССР. М., 1959. Т. 4. С. 369.

    [15] Масянов Л.[Л.] Указ. соч. С. 133.

    [16] Челышев Е.П. Уральская катастрофа. М., 1996. С. 67.

    [17] Ширяев И.[А.] Указ.соч. С. 4.

    [18] Там же. С. 5.

    [19] ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 696. Л. 35.

    [20] См., напр., Байков Б. Воспоминания о революции в Закавказье (1917-1920 гг.) //Архив русской революции. Т. 9. Берлин, 1923. С. 189; Челышев Е.П. Уральская катастрофа. М., 1996. С. 56.

    [x21 ГА РФ. Ф. Р-4131. Оп. 1. Д. 5. Л. 14. (Сохранена орфография оригинала - А.Г.)

    [22] Там же. Л. 1-1об.

    [23] Там же. Л. 56.

    [24] Киргизами тогда называли современных казахов – А.Г.

    [25] ГА РФ. Ф. Р-4131. Оп. 1. Д. 5. Л. 100.

    [26] Там же. Л. 31об.

    [27] Там же. Л. 89.

    [28] Толстов В.С. От красных лап в неизвестную даль (поход уральцев). Константинополь, 1922. С. 23.

    [29] ГА РФ. Ф. Р-4131. Оп.1. Д. 5. Л. 73.

    [30] Байков Б. Указ.соч. С. 189.

    [31] Ширяев И.[А.] Указ.соч. //Казачьи Думы. София. 1923. 30.11. № 14. С. 4.

    [32] Маковский А., Радченко Б. Каспийская краснознаменная. М., 1961. С. 112.

    [33] Варнек П.А. К вопросу об эвакуации уральских казаков из Форта Александровск //Военная быль. 1966. № 79. С. 46.

    [35] История гражданской войны в СССР. М., 1959. Т. 4. С. 370.

    [36] Масянов Л.[Л.] Указ.соч. С. 140.

    [37] Там же.

    [38] Акулинин Иван Григорьевич (12.01.1880–26.11.1944) – из казачьих детей поселка Урлядинского станицы Карагайской 2-го военного отдела Оренбургского казачьего войска. Окончил Верхнеуральское 2-классное городское училище, Оренбургское казачье юнкерское училище по 1 разряду (1902), Николаевскую академию Генерального штаба по 1 разряду (1913), Офицерскую кавалерийскую школу (1914). На службе с 01.01.1899. Генштаба генерал-майор («за заслуги перед Родиной и войском» произведен Войсковым Кругом Оренбургского казачьего войска 01.10.1918, производство утверждено Верховным главнокомандующим В.Г. Болдыревым 04.10.1918). Участник русско-японской войны и подавления массовых беспорядков в годы первой русской революции. Во 2 Оренбургской сотне Лейб-гвардии Сводно-казачьего полка (с 1906). Участник Первой мировой войны, старший адъютант по строевой части штаба 3 Донской казачьей дивизии (с 06.08.1914). Эвакуировался на Кавказ для лечения, откуда назначен в Главное управление Генерального штаба, где являлся помощником делопроизводителя (с 17.08.1916), делопроизводителем. Зам. председателя Войскового правительства Оренбургского казачьего войска (с 12.1917), помощник Войскового атамана (1917–1919). Начальник штаба Оренбургского военного округа (с 11.12.1917). Участник Тургайского похода (17.04–07.07.1918). Помощник командующего войсками Оренбургского военного округа (с 19.07.1918). Главноначальствующий Оренбургского военного округа на театре военных действий (19.10.1918-19.02.1919). Командир II Оренбургского казачьего корпуса (21.02–17.06.1919). Начальник штаба Походного атамана всех казачьих войск (17.06–11.07.1919) А.И. Дутова. Командующий I Оренбургским казачьим корпусом (с 12.07.1919). Отступил в Уральскую обл. (корпус расформирован 11.11.1919), откуда отправился на Сев. Кавказ к А.И. Деникину. Переехал в Крым. В Русской Армии (с 06.1920) в отделе генерал-квартирмейстера штаба Главнокомандующего. В ноябре 1920 эвакуировался из Крыма на корабле «Сцегед». В эмиграции – в Югославии, Германии, Франции. Историк и публицист. В 1923 в Харбине был заочно избран Войсковым атаманом зарубежных оренбургских казаков. Во Франции вел активную общественную деятельность. Редактор казачьего отдела журнала «Часовой» (Париж, с 02.1939). Член парижского Кружка казаков-литераторов. Автор восп. и свыше 50 статей по истории казачества. Умер и похоронен в Париже. Награжден Георгиевским оружием «За то, что 27 августа 1914 г. в бою у д. Тарнавка, состоя в качестве начальника штаба прикомандирован к бригаде казачьей дивизии, выработал план конной атаки окопов, занятых австрийской пехо­той. Произведенная по этому плану атака имела полный успех, австрийцы бежали» (05.05.1915) и орденом Св. Георгия 4-й ст. «за то, что, исполняя должность началь­ника штаба Ново-Сандецкого отряда, на основании лично проведен­ной им разведки под огнем противника, составил план активной обороны Нового Сандеца, успешно выполненный в период с 13 по 23 ноября 1914 года, несмотря на натиск превосходящих сил противника, чем была вполне достигнута поставленная отряду зада­чи обеспечения левого фланга армии. Принял самое близкое участие и боях под Новым и Старым Сандецом 21 и 22 ноября, когда согласно плану, малочисленные конные части отряда, блестящей ночной атакой вновь овладели Старым Сандецом, нанеся противнику громад­ные потери. Благодаря столь удачно организованной и проведенной в жизнь обороне г. Новый Сандец был удержав вплоть до подхода подкрепления 23 ноября» (28.08.1916). Соч.: Ермак и Строгановы. Историческое исследование по сибирским летописям и царским грамотам. К 350–летию завоевания Сибири (1582–1932). Париж, 1933; Оренбургское казачье войско в борьбе с большевиками. 1917–1920. Шанхай, 1937 и др. Подробнее о жизни и деятельности И.Г. Акулинина см.: Ганин А.В. Генерал-майор И.Г. Акулинин //Белая армия. Белое дело. Ист. науч.-поп. альманах (Екатеринбург). 2000. № 8. С. 85–91; Он же. Казак в эмиграции: судьба генерала И.Г. Акулинина (1920–1944 гг.) //Новый исторический вестник. 2004. № 2 (11). С. 174–182.

    [39] В период написания этого донесения временно исполняющим должности начальника штаба Верховного главнокомандующего и военного министра являлся Генерального штаба генерал-лейтенант М.К. Дитерихс.

    [40] В правом верхнем углу рукописная пометка – Второй экземпляр.

    [41] Штаба корпуса – телеграфное сокращение.

    [42] Возможно, Керенцев Алексей Иванович (19.05.1877–?) – из станицы Нижнеозерной 1-го военного отдела Оренбургского казачьего войска. Окончил Оренбургское казачье училище по 1 разряду. На службе с 19.05.1907. Войсковой старшина (с 26.07.1918). Участник Первой мировой войны в 11 Оренбургском казачьем полку. Командир 3 сотни стрелкового дивизиона Оренбургской казачьей дивизии (прикомандирован с 26.01.1916), начальник Кинделинского отряда (1918). Помощник старшего адъютанта строевого отделения отдела генерал-квартирмейстера штаба Оренбургского военного округа (с 22.09.1918). В общем отделе управления генерал-квартирмейстера штаба Оренбургского военного округа (10.1918). Начальник общего отдела штаба Юго-Западной армии (с 23.10.1918). Признан негодным к строевой службе. Назначен начальником обозной команды при французском отряде полковника Пишона (16.02.1919). Назн. в распоряжение командира II Оренбургского казачьего корпуса (14.03.1919).

    [43] Среди оренбургских офицеров было несколько человек с таким чином и фамилией. Возможно имеется в виду Наумов Владимир Матвеевич (06.07.1874–?) – из казаков станицы. Пречистенской 1-го военного отдела Оренбургского казачьего войска. Окончил Оренбургское 3-классное городское училище и Оренбургское казачье юнкерское училище по 2 разряду. На службе с 19.06.1892. Полк. (с 26.08.1918). Участник русско-японской войны. В Лейб-гвардии Сводно-казачьем полку (1909). Помощник командира 1 Оренбургского казачьего полка (с 07.06.1917). В распоряжении Войскового начальства Оренбургского казачьего войска (на 08.1918). Назначен командиром 1 пластунского Оренбургского казачьего полка (04.09.1918). Зачислен в резерв чинов штаба Оренбургского военного округа (с 27.01.1919).

    [44] Заваруев Александр – Подпоручик (на 1918). Подполковник (с 1919). Комендант штаба обороны Оренбургского казачьего войска, назначен комендантом Оренбурга (25.06.1918). Уволен (с 23.01.1919). Комендант Оренбургского укрепрайона (1918). Комендант штаба Отдельной Оренбургской армии (1919). Начальник эвакуации Троицка (03.1919). Откомандирован в распоряжение Походного атамана всех казачьих войск, на сформирование его штаба (31.05.1919).

    [45] Ершов Евгений Васильевич (1890–?) – из станицы Изобильной 1-го военного отдела Оренбургского казачьего войска. Окончил Ташкентскую мужскую гимназию и Оренбургское казачье училище по 2 разряду. На службе с 1912. Войсковой старшина (за отличие в боях с большевиками – с 22.10.1918). Участник Первой мировой войны в 13 Оренбургском казачьем полку. Командир 1 сотни 4 Оренбургского казачьего полка (11.1916), участник подавления туркестанского. восстания 1916 г. Весной 1918 командовал конницей в бою при уничтожении отряда С.М. Цвилинга, позже командовал партизанским отрядом. Командир 1 Линейного казачьего полка. Командир 8 Оренбургского казачьего полка (1918). Награжден Георгиевским оружием и французским орденом Почетного легиона. После Гражданской войны счетовод в Ирбите. Воспитатель детского дома им. Парижской Коммуны в Ирбите (1923–1924). Уволен за ношение креста. Переехал в Соль-Илецк к матери. Жил в Зилаире (Башкирия), работал счетоводом в лесхозе. Весной 1928 арестован, доставлен в Оренбург и осужден (08.10.1928) на 10 лет по статьям 58–10–13 УК РСФСР. Вернулся в 1934, побывал у сына в Москве. Репрессирован в 1930–е гг. Реабилитирован 05.10.1992.

    [46] Штаб армии – телеграфное сокращение.

    [47] Толстов Владимир Сергеевич (07.07.1884-29.04.1956) – из ст. Гурьевской Гурьевского уезда Уральской обл.. Генерал-лейтенант (не ранее 1921). Сын наказного атамана Терского казачьего войска. Окончил Николаевское кавалерийское училище (1905). Участник 1-й мировой войны, командир 1-й сотни 5-го Уральского казачьего полка (1915). За бой 25 июня 1915 г. у деревни Борковизна награжден орденом Св. Георгия 4-й ст. (11.12.1915) «за то, что в бою 25-го июня 1915 года у д. Борковизна, командуя сотней и находясь позади нашей пехоты, с целью облегчить наступление последней, бросился под сильным артиллерийским и ружейным огнем в атаку в конном строю на неприятельские окопы, причем заметив во время атаки справа от себя новые части противника, повернул вторую полусотню в новом направлении и, атаковав последовательно 3 ряда окопов, обратил противника силой около батальона в паническое бегство и, изрубив значительное число, захватил в плен 37 нижних чинов с 2-мя офицерами». Войсковой атаман Уральского казачьего войска (с 23.03.1919), командующий Отдельной Уральской армией (21.04.1919-01.1920). Сложил с себя обязанности войскового атамана и передал власть «Комитету спасения войска», оставаясь командующим армией (20.12.1919). Совершил поход вдоль восточного берега Каспийского моря на юг. Во главе группы из 214 казаков и гражданских лиц сумел прорваться из форта Александровского на юг. 22 мая 1920 г. с отрядом перешел границу Персии. В лагере в Басре (Ирак, на 16.05.1921). Член Русского Совета генерала П.Н. Врангеля (с 1921). В августе 1921 г. уехал в Белое Приморье. Председатель правления всех казачьих войск Сибири, атаман Уральского казачьего войска и помощник Правителя Приамурского Земского края по казачьим войскам (с 08.1922). Эвакуировался в Шанхай (10.1922). Переехал в Брисбен (04.11.1923). Жил на ферме близ города Biloela, занимался выращиванием хлопка (1928-1937). Продал ферму и вернулся в Брисбен. Приобрел новую ферму в Thorlands. В начале 1950-х гг. проживал в Woolloongabba. Последние годы жизни жил в Брисбене. Умер в Сиднее. Похоронен на кладбище Toowong. Автор воспоминаний: От красных лап в неизвестную даль. (Поход уральцев). Константинополь, 1922. 310 с.

    [48] Подписано И.Г. Акулининым.

    [49] Ширяев Иван Александрович (23.03.1894–?) – из Оренбургского казачьего войска. Окончил 3-классное. городское училище, Оренбургское военное училище по 1 разряду (1914). Подъесаул. (с 20.08.1918). Участник Первой мировой и Гражданской войн. В 3 Уфимско-Самарском полку. Ранен в конной атаке (28.05.1916). Командир отряда (98 чел., 08.1918). Назначен в 1 Оренбургский казачий полк на Самаро-Уфимский фронт (с 02.08.1918). Командир сотни 5 Оренбургского казачьего полка (08.1919). В Оренбургском казачьем дивизионе. Участник отступления в Уральское казачье войско осенью 1919 г. и отхода на Форт Александровский по вост. побережью Каспийского моря.

    [50] Орел был взят Добровольческой армией 13 октября 1919 г., оставлен 20 октября.

    [51 Возможно, неточность. В Оренбургском войске была распространена фамилия Загуменнов.

    [52] Сисин Михаил Николаевич (?–01.1920) – из станицы Краснохолмской 1-го военного отдела Оренбургского казачьего войска. Окончил Ташкентское военное училище (1917). Прапорщик. Сотник (на осень 1919). Служба: В комплекте Оренбургских казачьих полков (на 05.1917). Младший офицер 3 Оренбургского казачьего Левобережного конного полка (на 09.1918). В 13 Оренбургском казачьем полку (на 10.1918). Командир сотни Оренбургского казачьего дивизиона (на осень 1919). Участник отступления в Уральское казачье войско осенью 1919 г. и отхода на Форт Александровский по вост. побережью Каспийского моря. Застрелился. Тело оставлено казаками в землянке.

    [53] Речь идет о британской военной миссии майора О’Брайена. Один из русских офицеров при миссии отметил 25 января 1920 г. в своем дневнике: «Идем в волне Астрах[анского] отряда, Штаба Армии и 2го Линейн[ого] Оренб[ургского] п[олка]» – ГА РФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 360. Л. 3.

    [54] Речь идет о Садчикове Гаврииле Андреевиче. Г.А. Садчиков (около 1854–18.05.1942) – из ст. Краснохолмской 1-го военного отдела Оренбургского казачьего войска. Хорунжий (не ранее 1917). Поручик болгарской армии (1934). Участник русско-турецкой войны 1877–78 гг., Туркестанских походов, Ахалтекинской экспедиции. В конвойной сотне при М.Д. Скобелеве. Вместе с сыновьями участвовал в борьбе с большевиками. Участник отступления в Уральское казачье войско осенью 1919 г. и отхода на Форт Александровский по вост. побережью Каспийского моря. В эмиграции – в Болгарии (г. Ямбол). Награды: болгарский орден 4-й ст. за храбрость (1934).

    [55] Все даты по новому стилю. – прим. И.Г. Акулинина.

    [56] Председателем Войскового правительства был избран Фомичев, по специальности агроном, кооператор. – прим. И.Г. Акулинина.

    [57] Название Урала до Пугачевского бунта. – прим. И.Г. Акулинина.

    [58] Председатель Авксентьев, члены – Зензинов, Виноградов, Вологодский и генерал Болдырев. – прим. И.Г. Акулинина.

    [59] Автор неточен. В этот период Украина находилась под германской оккупацией, местную подконтрольную немцам власть возглавлял гетман П.П. Скоропадский.

    [60] После разгрома Поволжского фронта Народной армии.

    [61] Генерал Владимир Сергеевич Толстов – природный казак, сын гене­рала С.Е. Толстова, бывшего военного губернатора Терской области и наказного ата­мана Терского казачьего войска; во время Великой войны командовал полком. – прим. И.Г. Акулинина.

    [62] См. схему. – прим. И.Г. Акулинина.

    [63] Акутин Владимир Иванович (13.06.1861-не ранее 09.02.1920) – из казаков станицы Уральской Уральской обл. Окончил Оренбургскую военную прогимназию (1877), Оренбургское казачье юнкерское училище (1880) и Офицерскую кавалерийскую школу (19.11.1914). Генерал-лейтенант (14.11.1918). Атаман 2-го военного отдела Уральского казачьего войска (с 29.01.1913). Участник 1-й мировой войны, командир 4 Уральского казачьего полка (с 09.08.1914), затем начальник Уральской льготной дивизии и гарнизона крепости Бобруйск. Награжден Георгиевским оружием (02.05.1915). 29 декабря 1917 г. вернулся в Уральск с бригадой своей дивизии. В период Гражданской войны член правительства Уральского казачьего войска, с начала июня до 9 ноября 1918 г. командующий Уральским военным округом с правами командующего отдельной армией, командовал Отдельной Уральской армией (21.09-14.11.1918). Смещен решением Войскового съезда. После оставления Уральска перебрался в Калмыково. Выставлял свою кандидатуру на выборах Войскового атамана, но не был избран. Командир 2 Илецкого казачьего корпуса (с 14.06.1919), в августе 1919 г. начальник частей, оборонявших Гурьев. Взят в плен казахами вместе со штабом корпуса 27 декабря 1919 г. в местечке Кызыл-Куга, передан красным, доставлен в Москву и расстрелян.

    [64] Изергин Михаил Ильич (31.07.1875-19.11.1953) – сын личного почетного гражданина города Изюма. Окончил Харьковское городское училище, Киевское военное училище и два класса Николаевской академии Генерального штаба (1908). Генштаба полковник. Участник русско-японской и Первой мировой войн. В 1914 г. причислен к Генеральному штабу. С августа 1916 г. - старший адъютант штаба 79 пехотной дивизии. В 1917 г. - подполковник и и.д. начальника штаба 79 пехотной дивизии, а затем - и.д. начальника штаба XXIII армейского корпуса. В Добровольческой армии с 1918 г. Летом 1919 г. был в числе офицеров, посланных по просьбе адмирала А.В. Колчака на Восточный фронт. В июне 1919 г. штаб Кавказской армии генерала П.Н. Врангеля командировал полковника Изергина для связи в штаб Отдельной Уральской армии. 3 июля 1919 г. через Гурьев прибыл в штаб Уральской армии и поступил в распоряжение ее командующего и атамана Уральского казачьего войска генерала В.С. Толстого. 13 августа 1919 г. по приказу командующего принял командование I Уральским корпусом, вместо заболевшего генерала Н.А. Савельева. В конце декабря заболел тифом и сдал командование корпусом. Прибыл с остатками Уральской армии в Гурьев, добрался до форта Александровского. В феврале 1920 г. переехал в Петровск, затем через Баку и Батум прибыл в Крым в распоряжение штаба генерала П.Н. Врангеля. 9 июля 1920 г. представил обширный рапорт о проведении земельного закона генерала Врангеля в Северной Таврии. В октябре 1920 г. назначен начальником передвижения войск в прифронтовой полосе и вместе с подчиненным ему железнодорожным батальоном участвовал в последних боях при оставлении Крыма. В эмиграции в Ницце, где состоял преподавателем и инспектором в русской гимназии «Александрино». Во время Второй мировой войны переехал в Курбевуа под Парижем, где и скончался. Похоронен на русском кладбище Сент-Женевьев де Буа.

    [65] Тетруев Николай Гаврилович (16.08.1864-1920) - Окончил Тифлисское реальное училище (1886), Михайловское артиллерийское училище (1889) и Николаевскую академию Генерального штаба по 1 разряду (1899). Генерал-майор (06.12.1916). Участник русско-японской войны. Участник Первой мировой войны, начальник штаба 20-й, затем 67-й пехотной дивизии; начальник 55-й пехотной дивизии (с 19.05.1917). Награжден Георгиевским оружием (24.11.1916). С 17 февраля 1919 г. в резерве чинов при штабе главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России. Прибыл из состава ВСЮР в Отдельную Уральскую армию в июле 1919 г. и был назначен командиром Урало-Астраханского корпуса Отдельной Уральской армии. Участник отступления Уральской армии вдоль восточного побережья Каспийского моря. Из форта Александровского в апреле 1920 г. переехал сначала в Петровск, в состав отряда генерала Д.П. Драценко, а затем в Азербайджан. Захвачен в плен большевиками и расстрелян в Баку.

    [66] Автор неточен – в августе 1919 г. бои шли уже в районе Челябинска и на реке Тобол.

    [67] В действительности это произошло в конце июля 1919 г.

    [68] Автор неточен. Еще приказами от 14 и 22 июля 1919 г. Восточный фронт был разделен на три армии – 1-ю и 2-ю (из бывшей Сибирской) и 3-ю (бывшую Западную).

    [69] Восточный фронт состоял из армий: Сибирской (на Пермском направлении), Западной (на Уфимском направлении, Южной (на Оренбургском и Ташкентском направлениях) и отдельной Уральской. – прим. И.Г. Акулинина.

    [70] Каппель Владимир Оскарович (16.04.1883-26.01.1920) – из потомств. дворян Московской губернии, шведов по происхождению. Генштаба генерал-лейтенант (04.11.1919). Окончил 2 кадетский корпус (1901), Николаевское кавалерийское училище по 1 разряду (1903), Императорскую Николаевскую военную академию по 1 разряду (1913) и Офицерскую кавалерийскую школу (1914). На военной службе с 1899. Участник Первой мировой войны. Начальник разведывательного отделения штаба Главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта (с ноября 1917). В декабре 1917 г. уволен из армии. Проживал с семьей в Перми. В мае 1918 г. поступил в РККА, назначен заведующим отделом штаба Поволжского военного округа (Самара). После захвата Самары частями Чехословацкого корпуса назначен начальником оперативного отдела Военного штаба Народной армии Комуча (с 09.06.1918), командующий действующими войсками Народной армии (с 22.07.1918). Отличился в боях в Поволжье, руководил взятием Симбирска и Казани. Командовал Казанской и Симбирской группами войск (с 20.08.1918), начальник Сводного корпуса (с 24.09.1918 и с 17.10.1918), Симбирской группы войск (с 12.10.1918); командующий I Волжским армейским корпусом Западной армии (с 03.01.1919), Волжской группы войск 3-й (бывшей Западной) армии (с 14.07.1919), действовавших в Приуралье, на Урале и в Зап. Сибири. С 4 ноября 1919 г. командующий Московской группой армий и 3-й армией Вост. фронта, с 14 ноября 1919 г. заместитель Главнокомандующего войсками Вост. фронта. 11 декабря 1919 г. назначен Главнокомандующим войсками Восточного фронта вместо генерала К.В. Сахарова. При отступлении на реке Кан провалился в полынью, заболел двусторонним воспалением легких и гангреной нижних конечностей. 25 января 1920 г. передал командование ген. С.Н. Войцеховскому и на следующий день умер близ разъезда Утай Нижнеудинского уезда Иркутской губ. Награжден орденами Св. Георгия 4-й (22.06.1919) и 3-й ст. (11.09.1919). 20 февраля 1920 г. тело Каппеля погребено в Чите, осенью прах перевезен в Харбин и захоронен в ограде церкви Иверской иконы Божьей Матери, позднее крест на могиле уничтожен. В 2006 г. останки генерала найдены, перевезены в Москву и 13 января 2007 г. перезахоронены в Донском монастыре.

    [71 Это относится в большей степени к периоду весны 1919 г. до создания Южной армии.

    [72] Белов Петр Александрович (Виттекопф Ганс Георг Генрих (Ганс Альфредович)) (22.04.1881–1920) – из семьи обрусевшего немца-фабриканта Курляндской губ. Лютеранского вероисповедания. Общее образование получил в частной классической гимназии (1899), военное – в Виленском пехотном юнкерском училище по 1 разряду (1902) и Николаевской академии Генерального штаба по 1 разряду (1912). Генерал-майор, числящийся по Генштабу (за боевые отличия, с 12.08.1918). Участник Первой мировой войны. Получил сквозное ранение в грудь осколком гранаты (10.02.1915). Начальник штаба 170 пехотной дивизии (с 08.01.1917). Ст. адъютант отдела генерал-квартирмейстера штаба 3 армии (с 30.04.1917). Уволен из армии (28.02.1918). Уехал в Сибирь, скрывался. Начальник штаба Западносибирского военного округа (02–12.06.1918). Начальник штаба Сибирской армии (с 13.06.1918). Состоял в резерве чинов при штабе Верховного главнокомандующего (с 13.11.1918). Назначен командующим 8 Камской стрелковой дивизией с зачислением по армейской пехоте (09.03.1919). Начальник штаба и временно командующий сводным Стерлитамакским армейским корпусом (с 23.02.1919). Командующий Южной группой войск Западной армии (с 24.03.1919). Командующий Южной армией (23.05–09.09.1919). Назначен в распоряжение Верховного Главнокомандующего (18.09.1919). Назначен помощником военного министра по мобилизационно-организационной части (21.10.1919). Главный начальник по разгрузке Омска и Сибирской магистрали (с 28.10.1919). Участник Сибирского Ледяного похода. Попал в плен под Красноярском и расстрелян.

    [73] Речь идет о самом И.Г. Акулинине.

    [74] Моторный Владимир Иванович (22.02.1883-10.05.1931) – из дворян, сын генерала, родился в Казани. Окончил 3-й Московский кадетский корпус (1901), Михайловское артиллерийское училище (1904) и Императорскую Николаевскую военную академию по 1 разряду (1912). Полковник (1918). Генштаба генерал-майор (28.09.1919). Участник 1-й мировой войны. Начальник штаба Уральской казачьей дивизии (с 02.06.1917). Летом 1918 г. начальник штаба Шиповского фронта и группы войск. Начальник штаба Отдельной Уральской армии (18.03.1919-04.1920). Отступал в марте 1920 г. из форта Александровского с атаманом В.С. Толстовым. 18 апреля во главе отряда из 34 офицеров отделился от основной группы и решил из Киндерли двинуться на юг лодками вдоль берега Каспийского моря. Взят в плен. До конца 1920 г. находился в заключении в Бутырской тюрьме (Москва), затем освобожден и направлен на службу в РККА. С 22 сентября 1920 г. начальник издательского отдела Главного управления военно-учебных заведений; с 8 октября 1920 г. ученый секретарь малого академического совета. Работал в академии ВВС и институте народного хозяйства имени Г.В. Плеханова. Арестован по делу «Весна» (17.01.1931), в ходе допросов под угрозами сознался, что являлся «руководителем организации по подготовке антисоветского восстания в Москве». Расстрелян.

    [75] Еремин Александр Михайлович (21.08.1872-06.1920) – из дворян Уральского казачьего войска, сын чиновника. Окончил Оренбургский Неплюевский кадетский корпус (1891), Николаевское кавалерийское училище по 1 разряду (1893), Офицерскую стрелковую школу «успешно» (1900). На службе с 01.10.1891. Генерал-майор (с 06.12.1915). Служба: В отдельном корпусе жандармов (с 21.01.1903). Сыграл важную роль в ликвидации киевского комитета РСДРП (1904). Начальник киевского охранного отделения (1906). Руководитель одного из отделений Департамента полиции (с 1906). Начальник Тифлисского губернского жандармского управления (с 12.01.1908). В распоряжении отдельного корпуса жандармов (с 24.01.1910). В резерве (с 09.03.1910). Руководитель Особого отдела Департамента полиции (1910–1913) с правами вице-директора департамента. Имел право личного доклада директору Департамента полиции и товарищу министра внутр. дел. Начальник Финляндского жандармского управления (с 11.06.1913, на 10.1916). В первых числах марта 1917 г. находился в Петрограде по делам службы в штабе отдельного корпуса жандармов. Явился в Государственную Думу с предложением своих услуг Временному правительству. Второй помощник начальника штаба командующего войсками Уральского казачьего войска и Уральской обл. (с 02.1918). Особоуполномоченный по расследованию обстоятельств эвакуации из Уральска Войсковых и казачьих учреждений с целью выяснения понесенных Войском и казной убытков и виновников руководителей эвакуации (с 10.04.1919). Генерал-квартирмейстер штаба Отдельной Уральской армии (с 03.1919). Участник похода до форта Александровского и в Иран с отрядом В.С. Толстова (1920). Умер от малярии в Шахруде. Стремясь подчеркнуть несовершенство системы управления у уральцев и показать, что его деятельность не была оценена должным образом, И.Г. Акулинин значительно приуменьшил численность генштабистов в Отдельной Уральской армии, однако, думается, приведенная им оценка недалека от реальности. По имеющимся сведениям, общее число выпускников академии Генерального штаба в рядах Отдельной Уральской армии за все время ее существования не превышало десяти офицеров, включая не причисленных к Генеральному штабу и окончивших ускоренные курсы.

    [76] Так в тексте.

    [77] Пешня - род лома, для пробивки и раскалывания льда – прим. И.Г. Акулинина.

    [78] Документально известно, что осенью 1919 г., уже после окончания Гражданской войны в этом районе, существовали значительные сложности с доставкой нефти, поскольку единственным средством доставки нефти Темирских нефтепромыслов (недалеко от Эмбы) до станции Джурун Ташкентской железной дороги являлся гужевой транспорт – РГВА. Ф. 110. Оп. 1. Д. 78. Л. 14.

    [79] В момент занятия Эмбинского района красной армией, там имелось нефтепродуктов - 14 миллионов пудов. («Экономическая Жизнь» за 1920 г. - отчеты). – прим. И.Г. Акулинина.

    [80] В 100 верстах к востоку от Гурьева. – прим. И.Г. Акулинина.

    [81] Бывший фельдфебель. – прим. И.Г. Акулинина. Чапаев Василий Иванович (28.01.1887-05.09.1919) – из крестьян, уроженец дер. Будайка Казанской губернии (ныне в черте города Чебоксары). Член РСДРП(б) с сентября 1917 г. Участник Первой мировой войны. Награжден тремя Георгиевскими крестами и Георгиевской медалью. Подпрапорщик. Член полкового комитета (лето 1917). Избран командиром 138 запасного пехотного полка в Николаевске (12.1917 г.), комиссар внутренних дел Николаевского уезда (с 01.1918 г.). В начале 1918 г. сформировал красногвардейский отряд, во главе которого участвовал в борьбе с антибольшевистскими повстанческими выступлениями в Николаевском уезде. С мая 1918 командовал бригадой, боролся против уральских казаков и чехословаков, начальник 2 Николаевской дивизии (с 09.1918 г.). В ноябре 1918 г. направлен на учебу в Академию Генштаба, но по личной просьбе направлен на фронт и назначен в 4 армию командиром особой Александрово-Гайской бригады. С апреля 1919 г. командовал 25 стрелковой дивизией, отличившейся в Бугурусланской, Белебеевской и Уфимской операциях во время контрнаступления Восточного фронта против войск адмирала А.В. Колчака. 11 июля 25 дивизия овладела Уральском. В ночь на 5 сентября 1919 г. Чапаев погиб в Лбищенске при отражении внезапного нападения уральских казаков. Награжден орденом Красного Знамени. Образ Чапаева отражен в повести военного комиссара 25 дивизии Д.А. Фурманова «Чапаев» и в кинофильме «Чапаев».

    [82] Уильский оляят (олейят) – Западное отделение казахского временного народного совета Алаш-Орды. Образовано в мае 1918 г. в поселке Джамбейта Уральской области. В состав оляята вошли братья Д. и Х. Досмухамедовы, Б. Кулманов (от Букеевской Орды) и старейшины основных родов Младшего жуза. Контролировало территорию Букеевской орды, Мангышлакского уезда Закаспийской области, Актюбинского уезда Тургайской области. В 1919 г. перебралось в Уил и затем Кызыл-Кугу. В декабре 1919 г. начало тайные переговоры с советскими представителями. С установлением в регионе советской власти в марте 1920 г. распущено на условиях амнистии его членов.

    [83] Бывшее Уильское укрепление. – прим. И.Г. Акулинина.

    [84] Досмухамедов Джаганша (1887-03.08.1938) – из семьи скотовода, уроженец аула № 3 Джамбейтинского уезда Уральской обл. Окончил юридический факультет Московского университета (1910). Пом. секретаря уголовного отделения Уральского окружного суда. Мировой судья. Товарищ прокурора Томского окружного суда по Каинскому уезду (03.1914-1917). Один из лидеров казахского национального движения «Алаш». Избран председателем съезда казахов Уральской области (1917). Делегат 1 Всероссийского мусульманского съезда (01-11.05.1917, Москва). Избран заместителем председателя исполкома Всероссийского мусульманского совета. Депутат Всероссийского Учредительного Собрания. Член временного всеказахского народного совета Алаш-Орды. Арестован уральскими казаками за призывы к казахам не поддерживать борьбу уральцев с большевиками (1918). Освобожден по требованию областного земства. Юрисконсульт Среднеазиатского сельскохозяйственного банка в Ташкенте (1923-11.1927). Расстрелян по постановлению Тройки при Управлении НКВД СССР по Московской области от 16 июля 1938 г. Досмухамедов Халел (1883-1939?) – из семьи скотовода, уроженец аула № 3 Джамбейтинского уезда Уральской обл. Врач. Окончил Петербургскую военно-медицинскую академию, примыкал к кадетам. Один из лидеров казахского национального движения «Алаш». Делегат 1 Всероссийского мусульманского съезда (01-11.05.1917, Москва). Депутат Всероссийского Учредительного Собрания. Член временного всеказахского народного совета Алаш-Орды.

    [85] Иначе Куспа. – прим. И.Г. Акулинина.

    [86] Речь идет о самом И.Г. Акулинине.

    [87] М.И. Калинин посетил Оренбург в сентябре 1919 г. Подробнее см.: М.И. Калинин в Оренбуржье. Документальные материалы. Оренбург, 1960.

    [88] В другом написании – Кызыл-Куга.

    [89] С некоторыми удобствами двигалась английская миссия и администрация Доссорских промыслов: у них были палатки, кибитки; не6ольшие запасы муки, кру­пы, консервов, чая и сахара. – прим. И.Г. Акулинина.

    [90] Воинственное и хищное племя. – прим. И.Г. Акулинина.

    [91] Февраль 1920 года. – прим. И.Г. Акулинина.

    [92] В том числе женщины и дети. – прим. И.Г. Акулинина. Российской миссией в Персии было зарегистрировано 134 человека, пришедшие с Толстовым в мае 1920 г. – ГА РФ. Ф. Р.-4738. Оп. 2. Д. 226. Л. 1-5. Впрочем, этот список не учитывает группы, отделившиеся от отряда Толстова – отряды генерал-майора В.И. Моторного (34 офицера), полковника Т.И. Сладкова (13 человек) и капитана Решетникова (17 человек). Отряд Моторного был захвачен красными – подробнее см.: Толстов В.С. От красных лап в неизвестную даль (поход уральцев). Константинополь, 1922; Орлов Н.В. Поход уральцев и его герои. По воспоминаниям одного из них //Луч Азии (Харбин). 1940. № 66-2. С. 6-7; Масянов Л.[Л.] Указ.соч. С. 143.

    [93] Так в тексте.

    ---вернуться к оглавлению---